Сначала я думала, что схожу с ума.
Готовлю борщ — пересолен. Готовлю котлеты — пересолены. Плов, рагу, даже каша — всё пересолено.
Я пробую в процессе. Нормально. Выключаю плиту, накрываю крышкой. Дима приходит с работы, садимся есть.
Пересолено.
Марина, ты что, солонку опрокинула?
Я не понимала.
Три недели. Каждый день. Всё, что я готовлю — несъедобное.
Дима морщился. Дети не ели. Я выбрасывала кастрюли в мусорку и плакала на кухне.
Свекровь Галина Петровна жила с нами. Временно — пока её квартиру ремонтировали. Уже четвёртый месяц.
Она сочувствовала.
Мариночка, ну что же ты. Готовить — это не стыдно не уметь. Я тебя научу.
Я умею готовить. Пятнадцать лет готовлю.
Раньше умела. Сейчас — что-то случилось. Может, вкус потеряла? Бывает после ковида.
Я не болела ковидом.
Она пожимала плечами.
Давай я буду готовить. Пока ты не восстановишься.
Она начала готовить. Каждый день. Её борщ — идеальный. Её котлеты — сочные. Её плов — как в ресторане.
Дима нахваливал.
Мам, как в детстве!
Дети ели с добавкой.
Я сидела за столом. Смотрела.
Что-то было не так.
В субботу я решила проверить.
Сварила суп. Попробовала — нормально. Сфотографировала уровень в кастрюле. Закрыла крышкой. Сказала, что иду в магазин.
Вышла из квартиры. Спустилась на один этаж. Подождала десять минут.
Вернулась тихо. Открыла дверь своим ключом. Сняла обувь в коридоре.
Голоса на кухне.
Заглянула.
Галина Петровна стояла у плиты. Моя кастрюля открыта. В руке — солонка.
Она сыпала соль. Много. Столовую ложку минимум.
Потом размешала. Закрыла крышкой. Поставила солонку на место.
И увидела меня.
Мариночка! Ты уже вернулась?
Лицо — спокойное. Как будто ничего не произошло.
Что вы делаете?
Пробовала твой суп. Недосолен был. Я добавила чуть-чуть.
Чуть-чуть — это столовая ложка?
Она моргнула.
Ты преувеличиваешь.
Я видела.
Тебе показалось.
Она прошла мимо меня. В комнату. Дверь закрылась.
Я стояла на кухне. Смотрела на кастрюлю.
Три недели. Каждый день. Она портила мою еду.
Чтобы я выглядела плохой хозяйкой. Чтобы Дима разочаровался. Чтобы она была нужной, незаменимой, лучшей.
Вечером — разговор с Димой.
Твоя мать подсыпает соль в мои блюда.
Что?!
Три недели. Каждый раз, когда я выхожу из кухни. Я сегодня видела.
Он смотрел на меня.
Это бред.
Это правда. Я могу доказать. Завтра поставлю камеру.
Камеру?! На мою мать?!
На кухню. Свою кухню.
Ты сумасшедшая.
Я в здравом уме. Три недели я думала, что разучилась готовить. Плакала каждый день. А это она.
Он встал.
Мама не могла так сделать.
Она сделала.
Ты ошиблась. Тебе показалось.
Мне не показалось.
Он ушёл в спальню.
Я осталась на кухне. Одна.
Он не поверил. Конечно. Мама же.
На следующий день я поставила камеру. Маленькую, беспроводную. Заказала на Вайлдберриз за восемьсот рублей.
Спрятала за банками на полке. Объектив смотрит на плиту.
Приготовила рагу. Попробовала — нормально. Сказала, что иду за хлебом.
Вышла. Вернулась через двадцать минут.
Рагу — пересолено.
Вечером показала видео Диме.
На экране — его мать. Открывает крышку. Достаёт солонку. Сыпет. Много. Размешивает. Закрывает.
Смотрит по сторонам — никого.
Улыбается.
Он смотрел молча.
Когда видео закончилось — не сказал ничего.
Дима.
Я поговорю с ней.
И что скажешь?
Не знаю.
Он поговорил.
Она плакала. Говорила, что это ошибка. Что она хотела помочь. Что соли было мало, она добавила чуть-чуть.
Чуть-чуть — это столовая ложка, сказала я. На видео видно.
Ты следила за мной! Снимала тайком! Это незаконно!
Это моя кухня.
Она повернулась к Диме.
Сынок, она меня выживает. Ненавидит. Хочет, чтобы я ушла.
Мама, на видео ты сыпешь соль в её еду.
Я хотела помочь!
Три недели?! Каждый день?!
Она замолчала.
Я хочу извинений, сказала я.
За что?!
За три недели испорченной еды. За слёзы. За то, что я думала, что схожу с ума.
Она смотрела на меня. Глаза холодные.
Я не буду извиняться.
Тогда я буду действовать по-своему.
Как?
Увидите.
Она усмехнулась.
Угрозы?
Обещание.
На следующий день я пошла в аптеку.
Купила слабительное. Капли. Без вкуса, без запаха.
Пятьдесят миллилитров. Двести рублей.
Вечером она пила чай. Свой любимый — с бергамотом. Я заварила.
Пять капель. Незаметно.
Ночью она бегала в туалет. Семь раз. Я считала.
Утром — бледная, измученная.
Мариночка, кажется, я отравилась.
Чем?
Не знаю. Может, рагу вчерашнее?
Рагу было нормальное. Я его сама ела.
Тогда не знаю.
Она смотрела на меня. Подозрительно.
Я улыбалась.
Второй день. Снова чай с бергамотом. Снова пять капель.
Ночью — восемь раз в туалет.
Третий день. Пять капель. Девять раз.
На четвёртый день она подошла ко мне.
Это ты.
Что — я?
Ты что-то подсыпаешь мне.
Я?! Подсыпаю?! Как вы могли такое подумать, Галина Петровна!
Она смотрела на меня.
Я знала. Она знала, что я знаю.
Хотите, чтобы я перестала? спросила я тихо.
Она молчала.
Извинитесь. При Диме. При детях. Скажите, что три недели портили мою еду специально.
Она стояла. Губы сжаты.
Или продолжим, сказала я. Я могу долго.
Она ушла в комнату.
Вечером — разговор при всех.
Дима, дети, я хочу сказать.
Мы сидели за столом. Ужин. Мой — нормальный. Впервые за три недели.
Галина Петровна встала.
Я... вела себя неправильно. Подсыпала соль в Маринины блюда. Три недели. Это было подло. Простите.
Она не смотрела на меня. Смотрела в стол.
Маша спросила:
Бабушка, зачем?
Я... хотела быть нужной.
Петя спросил:
Это как в мультике, где злая ведьма?
Галина Петровна вздрогнула.
Нет, не как ведьма. Я просто... ошиблась.
Она села. Глаза красные.
Дима смотрел на неё. Потом на меня.
Вы обе вели себя неправильно, сказал он.
Я защищалась.
Слабительное — это не защита. Это месть.
Он знал. Конечно знал. Не дурак.
Может, месть. А может, справедливость.
Галина Петровна уехала через неделю. Ремонт в её квартире внезапно закончился.
Дима не разговаривал со мной три дня. Потом — разговор.
Ты перешла границу.
Она перешла первая.
Это не оправдание.
Для тебя — нет. Для меня — да.
Он молчал.
Три недели я думала, что схожу с ума. Плакала каждую ночь. Ты не верил. Она улыбалась. И я должна была терпеть?
Можно было по-другому.
Как? Показать видео — и что? Она бы плакала, ты бы защищал, всё осталось бы как есть.
Она моя мать.
А я твоя жена. Пятнадцать лет. И три недели твоя мать делала так, чтобы я выглядела никчёмной. При тебе. При детях.
Он не ответил.
Прошло два месяца.
Галина Петровна приезжает на выходные. Иногда. Ведёт себя вежливо.
Мою еду не трогает. Вообще не заходит на кухню.
Дети спрашивали — почему бабушка такая тихая?
Я сказала — взрослые иногда ссорятся. Потом мирятся.
Может, когда-нибудь помиримся. Не знаю.
Мама сказала — правильно, что проучила. Иначе бы не остановилась.
Подруга сказала — слабительное — это жёстко. Но смешно.
Дима до сих пор считает, что я перегнула.
Может, перегнула.
Но она больше не сыпет соль.
Перегнула я, что ответила слабительным на соль? Или иногда нужно говорить на языке, который понимают?
Один из наших читателей прислал эту историю, за что ему большое спасибо. Мы её пересказали своими словами. Хотите увидеть свою историю на канале в красивой обертке? Пишите нам!
Так же переходите в наш канал и читайте истории, которые происходят в жизнях простых людей
Еще ситуации из жизни наших читателей: