Впервые на памяти Валентины бабушка не светилась радостью от её приезда. Конечно, поначалу она изо всех сил старалась это спрятать за показным восторгом: улыбалась до морщинок, всплескивала руками, даже попыталась приподнять внучку, словно запамятовав, что Вале уже десятый год пошёл и за минувшую зиму она, как говаривал папа, вымахала в здоровую кобылку.
Напекла, по обыкновению, целую гору пирожков с рубиновым малиновым вареньем, налепила вареников с капустой — тарелки не хватило, постелила на кровать любимое байковое бельё, расшитое лунами да звёздами, и вручила обещанные ещё на прошлый день рождения старинные серёжки с таинственными синими камушками. При встрече лицо её и вправду озаряла беззубая, сияющая улыбка, но где-то в самой её глубине, точно рыбка в омуте, таилась невысказанная печаль.
Ещё в середине весны бабушка объявила, что этим летом, пожалуй, не сможет принять внучку: отговаривалась здоровьем, которое совсем пошатнулось, да неотложными огородными хлопотами. А когда в начале июля мама позвонила и твёрдо сказала, что Валю всё-таки придётся привезти, бабушка повела странные речи — заговорила о том, у кого из прочих родственников ребёнку было бы лучше. А назавтра и вовсе перезвонила, заявив, что принять Валю не выйдет, потому как синоптики на эту неделю обещают затяжные ливни.
Удивлённая мама тут же парировала: это, мол, ещё не повод отменять поездку. «Крыша-то у тебя на месте, не течёт?» — спросила она, взрослая и рассудительная. «Вот и ладненько. К тому же у тебя теперь помощница будет. Не бойся, что не уследишь». А теперь, бредя меж покосившихся деревенских домиков, Валя в недоумении вглядывалась в синюю-синюю высь, где не парило ни единого облачка.
Никакими ливнями здесь и не пахло. Пахло только сухим, прогретым сеном, луговыми цветами да едким, терпким навозом. Выдалось какое-то странное, не такое, как всегда, лето. Никому она, выходит, не нужна. Родители уехали по своим делам, а бабушка... бабушка почему-то не лучилась безудержным счастьем, как бывало прежде, словно её подменили.
И деревня стала какой-то другой, неуловимо чужой. Вроде те же коровы за покосившимися плетнями, те же пёстрые, выцветшие на солнце заборы, та же смешная кура с черепичной крышей. Во дворе деда Антона — тот же корявый, разлапистый куст сирени, перед домом тёти Марины — всё то же самое, но всё словно насторожилось, затаилось и встречает Валю с укором, будто она может ни с того ни с сего наброситься и укусить.
Соседи улыбаются как-то нервно, натянуто. Никто не спрашивает, как дела и с какими оценками закончился учебный год. Кажется, они и вовсе стараются не заговаривать, только недоумённо переглядываются и поспешно расходятся по своим домам. А дальше — ещё страннее. Вышла Валя на скрипучее крыльцо, а баба Ира, глядя в сторону, бросает, что Танька этим летом не приезжала и не приедет.
— Почему? — удивилась Валя.
— А мне почём знать? — кривится баба Ира. — Не хочет, — говорит. — Влюбилась, поди. Вам же, девкам молодым, только любовь и подавай.
Звучало это фальшиво, неуверенно, словно плохо выученная роль на детском утреннике.
— Врёте вы всё, — осмелилась возразить Валя. — Танька деревню больше всего на свете любит. Другая любовь ей не надобна.
Баба Ира только покачала головой, глядя на Валю с непонятной, щемящей тоской, и, не проронив больше ни слова, ушла в свою избу.
Обойдя всех знакомых, Валя с изумлением поняла: в этом году не приехала не только Танька, но и Катька, и Юрка, и Петька, и Машка — вообще никто из её друзей, словно сговорились назло. Такое лето в деревне обещало быть совсем невесёлым.
Бабушка ставит перед ней дымящуюся тарелку вареников и щедро поливает сверху полбанкой густой желтоватой сметаны. Пара от чайных кружек пахнет сушёной смородиной и шалфеем, а румяные пирожки источают аппетитный хлебный жар. Солнце за окном медленно клонится к горизонту, а белые блики от старинной люстры с хрустальными подвесками, рассыпаясь по потолку, танцуют причудливыми узорами. Устроившись на своём месте у стола, Валя умудряется одновременно болтать ногами и ловко орудовать ложкой. Бабушка, подперев ладонью подбородок, с тихим умилением наблюдает за ней.
— Никто не приехал, — делится Валя, не переставая жевать. — Вообще никто, кроме меня.
— Говори же, — рассеянно отвечает бабушка, но тут же машет рукой. — Да кто ж меня, старую, станет слушать? Я ж дура старая.
Валя пожимает плечами.
— А я что? Как мама сказала, так и надо. Они поехали к дедушке. Он сильно заболел. Надо помогать. Там всё очень серьёзно. А я буду мешаться там.
Она выдаёт это заученной скороговоркой, словно сбрасывая с плеч навязанное мамой бремя — обязанность убедительно объяснить, что другого выхода, кроме как в деревню, не было. Это на случай, если бабушка станет сердиться и ругаться.
Но бабушка совсем не выглядит сердитой. Она скорее кажется расстроенной и глубоко растерянной.
— Золотце моё, да не надо оправдываться, — говорит она с горьковатой усмешкой, наклоняясь к Вале. — Я очень хотела, чтоб ты приехала. Как же иначе? Просто нужно было маленько повременить, пока всё тут не устаканится. Мы тут сейчас и сами не знаем, чего ждать.
— Почему? — не унимается Валя.
Не отвечая, бабушка тревожно отводит взгляд к окну.
Вечером, когда свет за окном постепенно наливается густым алым, кто-то за оградой — звучно, внезапно, как выстрел, — окликает бабушку по имени. Этот зов повисает в наступившей тишине, разом перекрывая и тихое тиканье настенных ходиков, и вечерний птичий щебет, и отдалённое мычание коров, которых где-то загоняют в стойло.
— Укладывайся пока, я поговорю быстренько и вернусь, — велит бабушка деловито, нашаривая в темноте шлёпанцы у порога.
Дождавшись, когда хлопнет дверь, Валя пулей взлетает с кровати и несётся в кухню, пригибаясь под подоконником, чтобы стать невидимой для тех, кто снаружи. Из открытой форточки доносятся сдержанно-гневные слова.
— Договаривались же! С какой стати мы соблюдаем как надо, а ты творишь что хочешь?
Это кричала баба Ира, и Валя не припоминала, чтобы когда-нибудь раньше слышала, как она повышает голос. Неизменно дружелюбная и хлебосольная, она всегда казалась той, кого папа ласково называл Божьим одуванчиком. Теперь же её голос, визгливый и истеричный, разносился, наверное, на много километров вокруг, раскачивая тяжёлые ветви деревьев.
— Да я пыталась! — слабо возражает бабушка. — Никто меня не послушал.
— Как это не послушали? Все послушались. Тебя — не послушали. Плохо пыталась, значит. Ой, ничем хорошим это не кончится, поверь моему слову! Доведёшь до беды. А мы и так не знаем, как всю эту кашу расхлёбывать.
Затаившись, Валя замирает, стараясь даже не дышать. Творится нечто совершенно необъяснимое. Ещё вчера бабушка и баба Ира были неразлучными подругами. Вместе ходили по ягоды, постоянно звали друг друга на чай, чтобы поделиться деревенскими новостями. Что же должно было случиться, чтобы между ними встала эта ледяная стена?
— Твой черёд, не забыла? — наконец произносит Ира, понижая голос до сдавленного шёпота.
— Да как же я? — изумлённо восклицает бабушка. — У меня ребёнок дома, не могу я её одну оставить.
— А вот раньше надо было думать! Никто за тебя отдуваться не будет. Так что ноги в руки — и марш. Скоро закат.
Слышно, как баба Ира тяжело шаркает по дорожке, пронзительно взвизгивает ржавая петля калитки, и Валя стремглав бросается в спальню. Приняв невинный вид, она чувствует, как сердце мечется внутри, словно пойманный в обувную коробку мышонок. Дыхание сбито и никак не хочет выравниваться. Запрыгнув на кровать, она натягивает одеяло до самого подбородка.
Когда в спальне появляется бабушка, вид у неё потерянный и виноватый — точь-в-точь как у папы, когда он возвращается домой навеселе и старается лишний раз не попадаться маме на глаза.
— Спи, золотце! — говорит бабушка. — А мне по делам ещё сходить надо.
— Куда? — осторожно осведомляется Валя.
— Да тут, недалеко. Не бойся, в дом к деду Антону. А когда вернусь, ты уж спать будешь, наверное. Так что засыпай сразу и не жди. Хорошо?
Валя хмурится. И что это за дела у неё в такое время?
Бабушка, вся помятая и взъерошенная, надолго замирает, раздумывая, что ответить. Её глаза бегают по сторонам, а пальцы нервно теребят засаленный подол фартука. Раньше она всегда была такой уверенной, остроумной, знающей ответ на любой вопрос. Теперь же напоминает двоечницу, вызванную к доске, с тоскливым взглядом, полным осознания, что родители где-то очень и очень далеко. Да, все вокруг те же самые, привычные, знакомые жители деревни, но ведут они себя совершенно иначе. Непривычно и оттого чуждо.
— Что ты будешь делать? — повторяет Валя, уже не надеясь услышать внятный ответ.
Но бабушка, тяжело вздохнув, выдаёт:
— Настеньку баюкать?
И, не дожидаясь новых вопросов, спешно удаляется.
Валя долго лежит в полной темноте, всматриваясь в белеющий потолок. Звёздный свет робко сочится сквозь занавески, заливая комнату тусклым серебряным сиянием. Дверца старого шкафа приоткрыта, и чёрная щель внутри кажется бездонной, как глубокий колодец. Маленький телевизор в углу отсвечивает стеклом, и чудится, будто из этой тьмы вот-вот вытянутся цепкие лапы теней из страшных фильмов, чтобы уволочь в неизвестность.
Раньше не случалось, чтобы Валя ночевала одна. Кто-то всегда был рядом, заботился, оберегал. Это было естественно и обязательно, неотъемлемо. И вот теперь оказалось, что можно остаться одной посреди нескончаемой темноты в пустынной спальне.
Время течёт неторопливо, отмеряя мягким тиканьем часов в гостиной минуту за минутой. Ничего не происходит, и первоначальный страх понемногу блекнет, отступает. Откинув одеяло, Валя бесшумно соскальзывает с кровати и подбирается к окну, чтобы отодвинуть банки с рассадой и выглянуть наружу.
Деревня спит, укрытая звёздным одеялом. Чёрными треугольниками вырисовываются остроугольные крыши, чуть колышутся на ветру макушки старой яблони. Всматриваясь в окошко дома деда Антона, Валя прижимается носом к холодному стеклу, будто так можно разглядеть, что же творится за чужими занавесками. Почти сразу её глаза улавливают странное движение, словно сама темнота ожила и закружилась в медленном хороводе. Проходит минута, прежде чем она различает очертания плеч, голов, сцепленные руки — это люди. Они водят хоровод вокруг Антонова дома.
Невольно пригнувшись, Валя крадучись возвращается под одеяло. Увиденное не укладывается в голове и отзывается смутным чувством неловкости. Таким, какое бывает, когда случайно замечаешь что-то очень личное, не предназначенное для чужих глаз. Она накрывается с головой и плотно зажмуривается, но картинка всё равно стоит перед глазами. Воображение услужливо дорисовывает недостающие детали, дополняет скрытое во мраке, и с каждой секундой становится всё страшнее от мысли, что тьма не позволила разглядеть лица.
Но ведь эти горящие глаза не могли смотреть прямо на неё. Они не могли её видеть. Конечно же, нет.
Проснувшись почти к обеду, Валя слышит, как бабушка возится на кухне, гремит посудой. Масло на сковороде шипит и потрескивает, и по комнатам плывёт густой, согревающий душу запах жареной картошки. Забравшись с ногами на табуретку у этажерки с фотографиями и прикидывая, как бы подступиться с расспросами, Валя понимает: то, что она увидела ночью, точно не предназначалось для её глаз.
А значит, спрашивать нужно с великой осторожностью. Кто знает, что будет, если выдашь свою тайну?
Бабушка крошит зелень на потёртой разделочной доске, когда Валя несмело вступает на кухню, теребя воротник платья.
— Скоро, золотце, вот-вот уже готова, — говорит бабушка, заметив её.
— Ты какая-то уставшая, — тянет Валя. — Во сколько ты пришла?
— На рассвете, золотко.
Валя взбирается на табурет и, прижавшись подбородком к прохладной столешнице, следит, как в бабушкиных руках мелькает нож, посыпая зелёным луком шипящую сковороду.
— Ты всю ночь баюкала Настеньку?
Нож на мгновение замирает над доской, но почти сразу возвращается к своему равномерному стуку.
— Угу, — кивает бабушка, сдувая с лица выбившуюся из-под косынки седую прядь.
— А она что, маленькая?
— Совсем. Спит плохо.
— Лет-то ей сколько?
— Как ты примерно. Может, чуть постарше.
— Зачем же тогда её баюкать? — удивляется Валя.
— Надо, — неохотно отвечает бабушка.
По лицу не поймёшь: сердится она или нет. Губы плотно сжаты, взгляд не отрывается от доски. Сплошная сосредоточенность на приготовлении обеда. Выждав на всякий случай минуту-другую, Валя решается продолжить:
— А чья Настенька? Внучка? Тут же Насти никогда не было.
Скидывая зелень на сковородку, бабушка отвечает:
— Настя пришла из леса. Никто не знает, чья она внучка.
Заинтригованная Валя непоседливо ёрзает на табурете. Быть может, лето не окажется таким уж унылым, если получится завести новых друзей.
— С Настей можно было бы погулять...
— Нет, — звучит ответ.
Резкий и холодный, словно дуновение декабрьского ветра из распахнутой настежь форточки. Таким тоном бабушка разговаривает только тогда, когда Валя ведёт себя плохо. Значит, дальше расспрашивать пока не стоит.
Позавтракав, Валя запрыгивает в босоножки и мчится вверх по улице, по направлению к лесу. Соседи здороваются с ней без особого энтузиазма. Почти все они выглядят такими же сонными и вымотанными. Поливая цветы в палисадниках, они отвечают на её приветствие лишь еле заметным кивком.
Жизнь в деревне, пусть и медлительная, словно густой сироп, течёт по своему заведённому кругу. Глухо гремят оцинкованные вёдра, несущие воду для бурёнок, а на прогретой солнцем крыше лениво потягивается упитанный пятнистый кот. По небесной глади неторопливо ползут редкие жидкие облака.
Дом деда Антона возвышается над окрестными плетнями, но вид у него непривычный: мрачный и недружелюбный. Палисадник, оплетённый унылыми сорняками, вытоптан у самых стен, и все окна плотно занавешены, словно дом зажмурился от всего мира. В конуре под черепичной крышей пусто. Лишь сейчас Валя, вглядываясь сквозь щели забора, замечает: тяжёлая цепь с ошейником бесцельно валяется в пыли, а миска для воды давно высохла и покрылась серым налётом.
Сколько же сил и терпения потребовалось, чтобы подружиться с огромным псом по кличке Мальчик, который заходился яростным лаем при виде любого чужого! Целый месяц Валя тайком носила ему объедки с кухни, пока сердитый охранник наконец не начал узнавать её и робко ластиться. Дед Антон, смеясь, уверял, что такого покорения сердец ещё никому не удавалось. Теперь же не видно ни самого Антона, ни его лохматого друга. Словно дом в одночасье покинули, бежали, как бегут при пожаре, если не знать, что там внутри осталась Настенька.
Почти не замечая, как соседи исподтишка с напряжённым любопытством косятся на неё из-за своих заборов, Валя торопится прочь. Мельтешат перед глазами покосившиеся домишки. Через дорогу удирает встревоженная курица. Дорожка манит за собой, уводя из деревни сначала в поле, заросшее по пояс высокой шелестящей травой, потом к ветхому, давно не крашенному мостику, перекинутому через чахлый, еле живой ручей.
И вот, наконец, лес. Он обступает со всех сторон, даря желанное спасение от полуденного зноя. Берёзовые кроны тихо шелестят на ветру, будто перешёптываются, делясь вековыми тайнами. Воздух густой и терпкий, пахнет влажным мхом, прелой листвой и грибами. Лесная подстилка, мягкая и упругая, пружинит под ногами, словно надувной матрас. В солнечных лучах, робко пробивающихся сквозь листву, танцуют мириады мошек, а где-то высоко-высоко заливается серебристой трелью невидимая птица.
Валя ступает осторожно, с детским любопытством поводя головой. Лес здесь негустой, и взрослые не запрещали тут гулять, наказывая лишь одно: главное — не сворачивать с тропинки. Поэтому она с друзьями, Танькой и Юркой, давным-давно исходила эти места вдоль и поперёк. От тропинки, бывало, отклонялись, но недалеко, лишь чтобы добраться до самых сладких, густых зарослей малины.
Но сейчас малина её совсем не интересует. Затаив дыхание, Валя вглядывается в каждую травинку, в каждый переплёт корней, высматривая что-нибудь необычное, незнакомое, хоть малейшую подсказку к разгадке появления Настеньки.
По рассказам бабушки, далеко за лесом начинаются горы, и нет там других деревень, ни людей. Будь где-то здесь поблизости избушка отшельника, все бы давно о ней знали. Но не могла же маленькая девочка взяться посреди чащи сама по себе. Не упала с неба, не вылезла из-под земли. Так не бывает. Может, бабушка и вовсе всё это придумала, потому что не хотела рассказывать правду. Судя по всему, говорить про Настеньку она не желает.
Вглядываясь в чащу между стволами, Валя заходит всё глубже. Ей всё чаще приходится с тревогой оборачиваться, будто она хочет удостовериться, что деревья позади не сомкнулись в сплошную непролазную стену, навсегда отрезав путь назад. С Танькой и Юркой здесь было бы куда веселее, чем одной, а одной — и совсем невесело, если хорошенько подумать. Каждый шорох кажется зловещим. В каждом движении на краю зрения чудится неясный, пугающий силуэт. Да и вспоминаются бабушкины страшилки про волков и медведей.
Стиснув зубы, Валя упрямо движется вперёд. Нет тут волков и медведей. Бабушка сама так сказала: нет и никогда не было.
Солнце, казалось, доплыло до самого зенита и задумчиво застыло на месте, словно забыв, что положено двигаться дальше. Лесная прохлада постепенно сдавалась, вытесняемая наступающей духотой. Воздух становился влажным, липким, приставал к коже, как пищевая плёнка. Платье насквозь промокло от пота, ноги гудели от усталости, во рту пересохло. Утомление медленно заползало в мышцы тонкими невидимыми щупальцами, сковывая каждое движение.
В очередной раз оглянувшись, Валя зацепилась ступнёй за торчащий из земли корень. Выставленные вперёд ладони впились в острые камешки и хвоинки, а коленки с размаху стукнулись о землю. Боль вспыхнула ярко и мимолётно, как падающая звезда. Присев, Валя отряхнула ладони и внимательно рассмотрела ссадины на коленках. К горлу невольно подступили предательские слёзы, но это было скорее от бессильной злости на жару и на собственную усталость, чем от самой боли. Пора возвращаться домой, а то и на обратную дорогу сил уже не останется.
Подняв голову, Валя вздрогнула. На коре ближайшей берёзы чернел выжженный символ — угловатый и странный, с желтоватыми опалёнными краями. Он был вдавлен в дерево, словно кто-то намеренно выжег на нём клеймо, то ли иероглиф, то ли древнюю руну. В тот же миг, забыв и об усталости, и о жаре, Валя поднялась и подошла ближе.
Руна была расположена высоко. Даже по меркам её папы, взрослому человеку пришлось бы тащить стремянку, чтобы оставить такой знак. Взгляд, привыкший к полумраку, пополз дальше, и на сосне поодаль она различила похожий символ, менее заметный на грубой коре. Чуть дальше, на другой берёзе — третья непонятная буква, а на следующей — уже четвёртая.
Раскрыв рот от изумления, Валя смело сошла с тропинки и пошла, следя за цепочкой выжженных рун. По ним же, в конце концов, можно будет и вернуться. Ветви кустов цеплялись за подол платья, колючая паутина липла к рукам, а босоножки бесшумно утопали в бархатистом мху. Лес вокруг становился всё гуще, и таинственных символов — всё больше. Первоначальная тревога понемногу сошла на нет, вытесненная живым восторгом. Вот она, зацепка. Раз уж деревенские сговорились молчать, Валя сама всё разузнает.
Но лес, похоже, не собирался так просто выдавать свои секреты. Цепочка рун упрямо уводила всё дальше в самую дремучую глушь, не желая кончаться. И мысль о том, что бабушка устроит ей взбучку за такой долгий уход, тяжелела с каждым новым шагом.
Солнце наконец сдвинулось с мёртвой точки и поплыло вниз. Но прохладнее от этого не становилось. Пот струился по спине ручьями, а язык был сухим и шершавым, будто кусок пенопласта. Детское упорство таяло прямо на глазах, словно льдинка, упавшая на раскалённый пляжный песок. Кто знает, сколько времени потребуется, чтобы вернуться. Возможно, она уже не успеет до темноты. Ночевать в лесу — так себе приключение, даже если здесь и правда нет ни волков, ни медведей. Да и бабушка наверняка поднимет на уши всю деревню, а потом устроит такой скандал, что родителям в городе обязательно расскажет.
Валя уже замедлила шаг и с досадой утёрла со лба пот, мысленно представляя себе грядущий разнос. Вот уж будет настоящий поход. Жаль только, что без Таньки.
Она уже собралась разворачиваться, как вдруг её взгляд зацепился за что-то непонятное, совершенно не лесное. Чуть поодаль у корней старого дерева торчала белая вилка для розетки. Недоумённо нахмурившись, Валя подошла ближе и ахнула. Это был старый утюг, грязный, с налётом рыжей ржавчины и отлетевшим колёсиком регулятора. Он нелепо валялся на боку, напоминая собой то ли убитого зверя, то ли забытую кем-то игрушку, безнадёжно заблудившуюся во времени и пространстве.
Рядом лежало махровое полотенце, когда-то небесно-голубое, а ныне выцветшее до грязно-серого безжизненного оттенка. Случайно задев его, она тут же услышала глухой стук опрокинутого цветочного горшка, распухшего от сырости, будто насквозь пропитанного влагой. Взгляд скользнул по немыслимому соседству предметов: потрёпанная книжка с рецептами, почерневшие плоскогубцы и слежавшаяся пачка семян помидоров с призрачным названием «Янтарный браслет», тяжёлый топорик для мяса, старые потрескавшиеся кожаные ботинки...
Случайный хлам, небрежно разбросанный чьей-то равнодушной рукой, он уже частично врос в мох, становясь частью этого забвения. Было ясно: эти вещи принесли сюда не для того, чтобы ими пользоваться, а просто выкинуть и забыть. Только вот кому это было нужно, ведь для мусора существовали куда более подходящие места, к тому же гораздо ближе.
Валя оглянулась. Все деревья вокруг были сплошь исписаны рунами. Таинственные символы складывались в нечитаемые слова, а слова — в нечитаемые предложения, хаотичные, налезающие друг на друга, словно записи в дневнике безумца. Опалённые края, почерневшая кора. Всё это вызвало прилив накативших мурашек.
Валя опустила голову и замерла.
Среди хлама на земле лежал большой собачий череп с круглой головой и немного приплюснутым носом — совсем как у того пса, что был у Мальчика. Торча из-под целлофанового пакета, череп пялился пустыми глазницами, наполненными такой тоской, будто жалел саму Валю.
Тяжело сглотнув, она попятилась на внезапно ослабевших, нервных ногах. Вот теперь точно пора было возвращаться.
Жизнь, полная беспокойства и непонимания, лишённая друзей и привычных радостей, заставляла Валю скитаться по деревне, как неприкаянному призраку, то и дело натыкаясь на неодобрительные взгляды местных жителей. Разговорить никого не получалось. Лишь баба Ира, застигнутая как-то утром в добром расположении духа, ласково погладила Валю по голове и посоветовала поскорее уезжать домой.
— К чему? — спросила Валя осторожно.
— Дел у нас по горло, — вздохнула та. — Не знаем, куда деваться. Не до вас всех, понимаешь?
Валя не понимала, но медленно кивала.
— Думаешь, я сама по Танюшке не соскучилась? — продолжала Ира. — Думаешь, Вера Геннадьевна Петьку видеть не хочет? К тёте Марине вон дочка приехать собиралась, с мужем. Пришлось отговаривать. Знаешь, какая там история была... И всё из-за Насти.
Баба Ира тут же помрачнела.
— Кто тебе про Настю сказал? — спросила она и, сообразив, что сболтнула лишнего, прикусила губу.
Валя пожала плечами:
— Не помню.
— Бабка твоя слишком много себе позволяет, дитятко, — прошипела Ира сквозь зубы и ткнула в Валю пальцем. — Ты секреты хранить не умеет. Доведёт до беды, чует моё сердце, доведёт, вот увидишь.
И мигом, растеряв свою приветливость, она скрылась за калиткой. Слышно было лишь, как скрипят доски под её ногами в такт тихим ругательствам.
По ночам становилось ещё страннее. Дожидаясь, когда бабушка уснёт, Валя кралась к окну, и картинка снаружи всегда оставалась неизменной: горящее окно в доме деда Антона и хоровод, движущийся в ночи. Почти за две недели Валя сделала вывод: у местных существует какое-то расписание, словно график работы. Кто будет водить хоровод, кто сидеть внутри, а кто спать. Они и сменяли друг друга, чтобы всем успевать отдыхать и при этом не бросать Настю ни на одну ночь.
За это время бабушка ходила к дому Антона три раза. Уже не придумывая оправданий и не утруждаясь враньём. Она просто велела Вале укладываться, а потом пропадала до самого утра. Как ни старалась Валя разглядеть сквозь ночную тьму участников хоровода, тьма оставалась непреклонной, и различить удавалось лишь смутные силуэты.
С каждым днём любопытство глодало её всё глубже и жаднее. Если поначалу происходящее вызывало лишь непонимание и испуг, отталкивающий, как удар током, то теперь оно манило и притягивало. Целая куча взрослых, разом сошедших с ума? Так не бывает.
В очередной субботний вечер, когда небо хмурилось тучами, грозя разразиться обещанным дождём, снаружи донёсся зов бабы Иры. Подслушав под окном, Валя убедилась: сегодня опять бабушкина очередь баюкать Настеньку. Значит, ночью дом будет пуст, и никто не заметит, если Валя убежит.
Пока бабушка собиралась, Валя выскользнула наружу и, затаив дыхание, пробиралась огородами к дому деда Антона. Перелезая через заборы, лишь бы никто не заметил, трижды она остро царапнула коленки о торчащие ржавые гвозди. В редких окнах ещё теплился свет. Многие жители покидали свои дома и молча, как тени, бродили по улице. Последние солнечные лучи, пробиваясь сквозь завесу туч, растекались по горизонту багровым заревом.
Добравшись до огорода деда Антона, Валя прикусила губу и, сжавшись в комок, кралась через одичавшие, непролазные заросли смородины к крыльцу.
Местные уже собрались здесь, теснясь за оградой в томительном ожидании. Мысленно молясь, чтобы доски не выдали её скрипом, Валя пробралась на веранду и в растерянности замерла. На входной двери висел большой увесистый амбарный замок. Значит, внутрь не пролезть. И придётся уходить.
Пока она собиралась с мыслями, калитка со скрежетом распахнулась, впуская жителей в ограду. Вздрогнув, Валя юркнула за старое кресло-качалку и присела на корточки, стараясь стать невидимкой.
На веранде появилась бабушка. Плечи её были безвольно опущены, голова поникшая, а лицо застыло в угрюмой маске. Позвякивая связкой ключей, она выбрала нужный, извлекла тяжёлый замок из петель. Дверь со скрипом отворилась, дохнув из темноты душным затхлым воздухом, и бабушка скрылась в сумраке дома.
Долгие минуты ничего не происходило. Лишь снаружи доносился нарастающий ветер. Морщась от боли в затёкших ногах, Валя выпрямилась и, затаив дыхание, осторожно выглянула в запылённое окошко веранды.
Они все были здесь: и баба Ира, и тётя Марина, и дед Андрей, и даже совсем старенькая Ольга Борисовна с окраины, которую все называли знахаркой. Многих Валя узнавала с трудом. Сгустившиеся сумерки и глубокие тени делали лица почти одинаковыми. Угадать человека можно было лишь по деталям одежды. Например, по рубашке с оторванным рукавом — это дядя Илья, он в ней, кажется, сто лет уже ходит. А вон та полная женщина — точно баба Инга, только она так повязывает платок на голове — большим узелком кверху, будто цветок на макушке.
Сцепив руки, они медленно, почти недвижимо кружили у самых стен дома, похожие на вырезанные из чёрного картона фигурки. В темноте развевались чьи-то распущенные волосы, колыхался подол платья, мелькали босые, не по сезону, ступни. Зыбкую, напряжённую тишину разбавляли лишь редкие тяжёлые удары дождевых капель по шиферу да набирающий силу унылый вой ветра.
Валя долго стояла неподвижно, не в силах оторвать глаз от хоровода. Вблизи это зрелище выглядело куда более реалистично и оттого невероятнее. Если раньше сквозь стекло тёплой, уютной бабушкиной спальни всё казалось розыгрышем или странным спектаклем, то теперь она видела всё без прикрас. Это не была ни шутка, ни игра, затеянная ради удовольствия. Это была вынужденная мера, необходимое, изнуряющее ритуальное действо, в котором читалась усталая, отчаянная покорность.
До слуха долетает гулкий раскат грома, и в тот же миг на деревню обрушивается ливень, словно по незримому сигналу, мгновенно заливая всё вокруг. Крыша веранды гудит, точно гигантская бочка, подставленная под небесный поток. Воздух, только что знойный и спёртый, вдруг наполняется живительной свежестью и прохладой.
Дождь не думает утихать ни на мгновение. Вспышка молнии на одно короткое мгновение выхватывает из темноты напряжённые лица, сжатые в тонкую ниточку губы, мокрую одежду, безнадёжно отяжелевшую на плечах. Старая обувь упрямо месит землю, превратившуюся в липкую грязь, а руки, кажется, намертво срослись друг с другом. Ничто не предвещает остановки. Кажется, придётся простоять здесь всю ночь, пока тучи не изойдут на нет.
Валя бросает взгляд на дверь и замечает в оконце промелькнувший свет. Бабушка зажгла лампу — значит, она уже убаюкивает Настю. Теперь, не боясь выдать себя случайным скрипом половицы, Валя устремляется вперёд и ныряет в сени, будто опасаясь, что дверь может захлопнуться у неё перед самым носом.
Дом встречает её душноватым полумраком. Внуков у деда Антона не водилось — лишь взрослая дочь, потому он души не чаял в соседской ребятне, зазывал на чай и подолгу рассказывал небылицы о своей бурной молодости. Валя бывала здесь бесчисленное количество раз, но теперь обстановка кажется ей чужой и непривычной.
С массивного дубового стола исчезла привычная скатерть. Старенький холодильник молча стоит, выдернутый из розетки, а с подоконников пропали пёстрые цветы. На плите не скучает грязная кастрюлька. Над печкой не сушатся хлебные корки. Вместо ярких занавесок на окнах наглухо спущены новые плотные шторы. Всё вымыто, вытерто и прибрано с такой тщательностью, какой здесь никогда не водилось.
У деда Антона свет горел лишь в дальней спальне. Дверь туда распахнута настежь, и оранжевое призрачное свечение расползается по всему дому, делая ещё глубже и непрогляднее тени под столом и за печкой. Валя ступает медленно, широко распахнув глаза, боясь упустить малейшую деталь. В углу она замечает одинокую лампу, а на стенах висят тяжёлые ковры с замысловатыми чёрными узорами.
Бабушка сидит на высоком стуле спиной к двери, слегка склонившись, и её скрипучий старческий голос едва различим сквозь шумный хор дождя за окном:
— Лю-ли, добрую в колыбель пущу, а злую не поймаешь, скользкий хвост. Днём оттащим на погост. Баю-баю, до-люли, не сбежишь из-под земли...
Сердце Вали невольно сжимается, и она замедляет шаг, прислушиваясь. В этой жутковатой колыбельной было много куплетов, и все они звучали одинаково зловеще. Никто и никогда не стал бы петь такое маленькому ребёнку. С каждой секундой происходящее обретало всё более неправильный, тревожный оборот.
Наверное, лучше бы Вале и не знать, кто такая эта Настя и почему её нужно укачивать каждую ночь такой жестокой песней. Наверное, лучше было бы спрятаться на веранде, переждать и дождь, и этот странный хоровод, а потом вернуться домой раньше бабушки, делая вид, будто ничего не случилось, и всё оставшееся лето лучше маяться от неведения, чем пытаться переварить увиденное. Так подсказывал ей здравый смысл.
Но неукротимое любопытство властно толкало вперёд.
Валя неслышно подкрадывается к порогу спальни и приподнимается на цыпочки, чтобы заглянуть через бабушкино плечо.
Посреди комнаты на двух маленьких табуретках установлен гроб, обитый потёртым красным бархатом. А в гробу лежит девочка лет десяти-двенадцати. На ней чёрное платье, руки сложены на груди, а голова покрыта белым платочком. Губы у девочки неестественно синие, а на бледных, как воск, щеках проступают зеленовато-розовые следы тления — безобразные и пугающие. Глаза плотно сомкнуты.
— Баю-баю, ты не плачь, да не боли...
Картинка медленно укладывается в сознании, с трудом царапая его своими леденящими шероховатостями.
Вдруг бабушка вскакивает так резко, что стул с оглушительным грохотом опрокидывается на пол. Увидев Валю, она в ужасе прижимает руки к лицу и выдыхает сквозь пальцы всего одно слово:
— Дура.
Это простое и нелепое обзывательство было самым страшным, что можно было от неё услышать. Так бабушка называла Валю лишь в самых крайних случаях — когда та разбивала дорогущую фамильную посуду или обжигала пальцы о шипящее масло на сковороде.
От неожиданности Валя мгновенно замирает и даже чуть не пятится, но бабушка уже грубо хватает её за руку и волочит к выходу. Успев на прощание оглянуться, Валя замечает, как Настенька открывает глаза и медленно садится в своём гробу.
Снаружи по-прежнему льёт как из ведра.
Отчаянный крик бабушки: «Настя проснулась!» — прорезается сквозь шум дождя. Хоровод мгновенно распадается, и люди, словно перепуганные муравьи, бегут врассыпную.
— Я же говорила! — доносится знакомый голос бабы Иры.
#таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные