Двадцать шестое сентября 1982 года. Бассейн реки Витим, Иркутская область. Геолого-разведочная партия работает в абсолютной глухомани, за четыре сотни километров от ближайшего жилья. На противоположном берегу реки вдруг возникает фигура. Человек, закутанный в звериные шкуры, с копьём в руке. Борода, спадающая до пояса. Геологи переправляются, приближаются и видят глаза — живые, человеческие.
Он открывает рот, и из горла вырывается хриплый, скрежещущий звук, будто голосовые связки отвыкли от своей работы. «Демьян. Демьян Корякин… Сбежал в пятьдесят втором. Тридцать лет. Один». Ему протягивают кусок хлеба. Он берёт его, медленно подносит к лицу, нюхает, и из глаз его, словно из пересохшего родника, начинают течь слёзы. Хлеб. Тридцать лет не ел хлеба. Эта история — не вымысел. Она произошла на самом деле, была засвидетельствована участниками экспедиции и навсегда осталась в архивах геологической службы СССР.
Геолого-разведочная партия Восточно-Сибирского территориального управления под началом Семёна Матвеевича Рыбакова вела поиск месторождений молибдена и вольфрама. Группа из шестнадцати человек — двенадцать геологов, два проходчика, повар и радист — находилась в экспедиции уже девятую неделю, преодолев более трёхсот километров по нетронутой тайге. К двадцать шестому сентября ночная температура опускалась до минус пяти, а днём поднималась едва до трёх градусов тепла.
Первый снег выпал пять дней назад и лежал тонким, хрупким покрывалом на промёрзлой земле и ветвях лиственниц. Группа двигалась вдоль правого берега безымянного притока Витима, даже не обозначенного на картах. Река была неширока, метров сорок, но глубока и стремительна, с водой цвета крепко заваренного чая. Рюкзаки оттягивали плечи — каждый килограммов по сорок. Пробы пород, буровой инструмент, продукты, палатки, спальники.
Младший геолог Родион Ильич Макаев, двадцати четырёх лет от роду, выпускник Томского политехнического, шёл четвёртым в растянувшейся колонне. Было около одиннадцати утра, когда он машинально скользнул взглядом по противоположному берегу и замер. На узкой галечной косе стояла фигура. Родион остановился, вытащил бинокль, навёл на неё. В двухстах метрах, будто воплощение самой тайги, стоял человек. Одетый в грубо сшитые звериные шкуры, покрывавшие тело от шеи до голеней.
На ногах — подобие сапог из того же меха, туго перетянутых ремешками. В правой руке — длинное копьё, метра в два с половиной, с наконечником из заострённой кости. Борода невероятной длины опускалась ниже груди, почти до пояса. Волосы, длинные, седые с желтизной, были собраны в подобие косы на затылке. Лицо — тёмное, обветренное дочерна, изрезанное глубокими, как овраги, морщинами. Возраст определить не представлялось возможным.
— Семён Матвеевич, стойте! — крикнул Родион.
Руководитель остановился, все достали бинокли, устремив взоры на странную фигуру.
— Кто бы это мог быть в четырёхстах километрах от жилья? — пробормотал Семён Матвеевич.
Старший геолог Прокофий Семёнович Логвинов предположил:
— Может, эвенк?
Проходчик Захар Иванович Дубинин тут же возразил:
— Две недели назад миновали последнее стойбище. Эвенки говорили, севернее них никто не ходит.
Решение созрело быстро: переправиться и выяснить, кто этот человек. Группа спустилась вниз по течению, отыскала место, где река разливалась шире и мелела. Достали резиновую надувную лодку. Двое мужчин накачали её ручным насосом минут за пятнадцать. Семён Матвеевич выбрал, кто поплывёт первым: он сам, Родион, проходчик Захар Иванович и повар Лука Фёдорович Турбин — самый душевный и добродушный человек во всём отряде.
Четверо сели в лодку, принялись грести импровизированными вёслами из жердей. Течение было сильным, несло вниз, приходилось работать изо всех сил. Человек на том берегу не шелохнулся, оставаясь недвижимым, лишь провожал их пристальным взглядом. Когда до берега осталось метров тридцать, Семён Матвеевич крикнул:
— Здравствуй, товарищ! Не бойся, мы геологи. Нужна помощь?
Человек не ответил, лишь смотрел широко раскрытыми глазами, полными немого изумления.
Лодка причалила в десяти метрах от него. Вышли на берег и медленно, осторожно стали приближаться. Вблизи незнакомец выглядел ещё поразительнее. Лицо иссушено, покрыто складками, загорело до тёмно-коричневого, почти чёрного цвета. Глаза глубоко запали, но в них горел живой, ясный, невероятно внимательный свет. Борода спутана, седая, с желтоватым налётом — видно, мылась лишь речной водой. Руки — жилистые, в шрамах, мозолях, старых ожогах и белых пятнах. Пальцы кривые, с деформированными суставами — следы переломов, сросшихся без всякого лечения.
Одежда из шкур была сшита на удивление искусно, швы ровные и прочные: мех зайца, белки, а что-то покрупнее, похожее на оленя. На поясе висел нож в берестяных ножнах, кожаные мешочки, моток верёвки, свитой из растительных волокон. Семён Матвеевич протянул руку.
— Меня зовут Семён Матвеевич Рыбаков, начальник геолого-разведочной партии. Как тебя зовут?
Незнакомец смотрел на протянутую руку долго, секунд двадцать, затем медленно, будто вспоминая забытый жест, протянул свою и сжал ладонь. Рукопожатие было крепким, рука — горячей, сухой, шершавой, как кора старого кедра.
Он открыл рот, и из горла снова вырвался тот хриплый, скрежещущий звук.
— Демьян. Корякин. Демьян Корякин.
Голос дрожал, ломался на каждом слоге.
— Демьян Корякин, — повторил Семён Матвеевич. — Откуда ты родом? Как оказался здесь?
Демьян посмотрел куда-то на север. Рука медленно поднялась, указывая в ту сторону.
— Оттуда. Сбежал… сбежал давно. С зоны. В пятьдесят втором. Тридцать лет здесь. Один.
Повисла тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь вечным шумом реки. Родион первым нарушил её, и в его голосе звучало недоверие.
— В пятьдесят втором? Тридцать лет… один? В тайге?
Демьян посмотрел на него и кивнул — чётко, уверенно.
— Один. Всё время один. Выжил. Научился. Не было выбора: или умри, или живи.
Захар Иванович покачал головой.
— Товарищ Корякин, с уважением, но это… физически невозможно. Зимы тут под минус пятьдесят, гнус летом, медведи, волки… Человек не выживет тридцать лет без оружия.
Демьян посмотрел на него, и в глубине глаз мелькнула тень обиды.
— Не ошибаюсь. Считал каждый день. Зарубки делал. Тридцать лет… Десять тысяч девятьсот пятьдесят дней. Считал каждый. Чтобы не забыть, что я человек.
Лука Фёдорович полез в свой рюкзак, достал термос с чаем, большой, душистый ломоть чёрного хлеба и консервную банку тушёнки.
— Возьми, поешь.
Демьян посмотрел на хлеб, и его руки, будто сами собой, медленно потянулись к нему. Взяли, приподняли, осторожно поднесли к лицу. Он понюхал его, и глаза его закрылись. Слёзы потекли из-под сомкнутых век, по обветренным, тёмным щекам, оставляя чистые, блестящие дорожки. Плечи затряслись, тело согнулось. Демьян плакал навзрыд, сжимая хлеб в руках, нюхая его, гладя пальцами тёмную корку.
— Хлеб, — прошептал он, и слово это прозвучало как молитва. — Настоящий хлеб. Тридцать лет не ел. Не видел. Только во сне… Мать печёт, и я ем. Горячий, мягкий… А просыпаюсь — хлеба нет. Только сон.
Четверо мужчин стояли вокруг и смотрели. У многих на глазах тоже выступили слёзы. Родион отвернулся, чтобы скрыть их. Демьян откусил крошечный кусочек, размером с ноготь, положил в рот и начал жевать. Медленно, бесконечно медленно, смакуя каждую крошку. Жевал, казалось, целые минуты, потом проглотил, закрыл глаза и глубоко вздохнул.
— Спасибо. Спасибо тебе, человек добрый. Первый раз за тридцать лет…
Лука Фёдорович шагнул вперёд и обнял Демьяна — неловко, по-мужски, крепко. Демьян застыл, сперва не понимая, потом медленно поднял свои сильные, изломанные руки и обнял в ответ, прижался к плечу и снова заплакал. Двое мужчин стояли, обнявшись посреди вековой тайги, и плакали оба. Семён Матвеевич тихо положил руку на плечо Демьяна.
— Где ты живёшь, Демьян? Есть укрытие?
Тот кивнул.
— Есть место. Нашёл, когда сбежал. Обустроил. Живу там. Километра четыре вверх по реке. Могу показать.
Через сорок минут вся группа переправилась на тот берег. Лодка сделала четыре рейса. Демьян ждал, наблюдая за процессом с молчаливым, глубоким интересом. Когда все собрались, он развернулся и пошёл вверх по течению. Шёл уверенно, быстро, зная здесь каждый камень, каждую кочку. Геологи, обременённые грузом, едва поспевали за старым отшельником, легко ступавшим с одним копьём в руке.
Через час пути Демьян свернул в лес, углубился метров на семьдесят и вывел их к скальному выходу. Это было нагромождение огромных, древних валунов, принесённых сюда когда-то ледником. Камни, величиной с двухэтажный дом, лежали в хаотичном, но вечном порядке. Между ними чернели узкие расщелины, и из одной из них вился тонкий, почти незаметный дымок. Геологи остановились, переглянулись. Неужели тридцать лет в этой каменной норе?
Демьян подошёл к расщелине между тремя крупнейшими валунами, где проём высотой в метр был частично закрыт стенкой из плоских камней и полотнищем из сшитых шкур. Он отодвинул шкуры в сторону.
— Мой дом. Входите.
Семён Матвеевич протиснулся первым, пригибаясь под низкий каменный свод. За ним, с трудом, втискивались остальные. Внутри было сумрачно. Свет проникал лишь через вход да узкую щель в потолке, служившую дымоходом. Пахло дымом, сушёной рыбой, шкурами, сухими травами и сырой землёй. Пол — земляной, утрамбованный за долгие годы до твёрдости камня, был покрыт сухой травой. Пространство между валунами было метра три в длину, два с половиной в ширину и около метра восьмидесяти в высоту.
В углу тлел очаг, сложенный из речных камней, с трубой из плоских плит, уходящей к расщелине. Рядом стояли глиняные горшки, грубые, но обожжённые на совесть. Вдоль стены — возвышение из плоских камней, служившее нарами, покрытое толстой, потрёпанной медвежьей шкурой. На противоположной стене висели инструменты: ножи из заточенных камней, привязанных сухожилиями к деревянным рукояткам, топор с каменным лезвием, остроги для рыбы, лук с тетивой из жил, стрелы с костяными наконечниками, шила из рыбьих костей, скребки, иглы. В углу стояли корзины из ивовых прутьев, полные сушёных ягод, грибов, кореньев. Под потолком висели связки сушёной рыбы, а в кожаном мешочке хранилась драгоценная соль.
Но самым поразительным была большая деревянная доска на стене напротив входа. Метра полтора в длину, сантиметров сорок в ширину, тщательно отшлифованная. Вся её поверхность, от края до края, была покрыта вырезанными зарубками. Тысячи маленьких, аккуратных насечек, сгруппированных по пять: четыре вертикальные черты и одна диагональная, перечёркивающая их. Зарубки покрывали доску плотными, ровными рядами.
Семён Матвеевич подошёл ближе, начал считать про себя.
— Двадцать одна группа в ряду… Сто четыре ряда. Двадцать один умножить на сто четыре… Две тысячи сто восемьдесят четыре группы. Умножить на пять… Десять тысяч девятьсот двадцать дней. Разделить на триста шестьдесят пять… Двадцать девять целых девять десятых лет. Плюс вот этот неполный ряд… Ровно тридцать.
Он обернулся к Демьяну.
— Ты действительно вёл счёт каждому дню?
Демьян кивнул. Голос его звучал теперь чуть увереннее.
— Каждый день. Утром, после пробуждения. Первое дело — зарубка. Чтобы не забыть, что есть время. Что я не зверь. Что я человек, который считает дни. Который верит… рано или поздно это кончится.
Родион бережно взял в руки один из глиняных горшков.
— Из чего посуда?
Демьян принял горшок, повертел в руках.
— Глина. На берегу реки, километра три вниз. Копал, лепил, сушил, обжигал. Лопаются от жара часто. Приходится новые делать.
Семён Матвеевич присел на камень.
— Демьян, расскажи свою историю. С самого начала. Как ты здесь оказался?
Демьян опустился на свои нары. Геологи расселись вокруг, достали термосы, хлеб, тушёнку. Лука Фёдорович ободряюще кивнул:
— Ешь, не стесняйся.
Демьян взял ещё кусочек хлеба, начал медленно жевать и так же медленно, обдумывая каждое слово, говорить.
— Родился в двадцать втором году. В деревне, здесь, в Иркутской области. Отец столяром был, мать хозяйство вела, нас, детей, четверых растила. Я младшим был. Упрямым… С детства лес любил. Ходил с отцом на охоту, учился ставить силки, следы читать, по звёздам дорогу искать. В сорок первом, как мне девятнадцать стукнуло, в армию призвали. Служил на Дальнем Востоке. Как война началась — на запад перебросили. Воевал под Москвой. Ранен был, осколок в бедро… Четыре месяца в госпитале. Вернулся в строй. Воевал до сорок пятого. Домой вернулся в сорок шестом, с медалями. Женился на Татьяне. Тихая, добрая женщина… В сорок седьмом сын родился, Артёмом назвали. Устроился на лесопилку, трудился с утра до ночи, мечтал сыну образование дать. В пятьдесят первом году… на той лесопилке трос лебёдки оборвался…
Упавшее бревно насмерть придавило бригадира Степана Григорьевича Быкова, оставив на земле вдову с четырьмя малыми детьми. Началось следствие. Искали виноватого — того, кто отвечал за проверку тросов. Им оказался Демьян Корякин, механик смены. Его арестовали, судили по статье о халатности, повлёкшей гибель человека. Он клялся, что проверял трос накануне, и всё было в порядке. Он твердил, что это был чудовищный, слепой случай.
Но свидетелей не нашлось. Виновный был нужен системе. Ему дали десять лет исправительно-трудовых лагерей строгого режима. В 1952 году он попал в лесо-заготовительный лагерь на далёком севере Иркутской области. Условия там были нечеловеческими: зимы под минус пятьдесят пять, промёрзшие насквозь бараки, скудная еда — жидкая баланда, триста граммов хлеба да пустая каша. Работа — непосильная, норма по двенадцать кубометров леса в день.
Кто не выполнял — карцер, урезание и без того крошечного пайка. Люди умирали, словно осенние мухи, от голода, холода, цинги. За первую зиму в бараке Демьяна не стало двадцати человек. Он держался — был молод, крепок, закалён войной. Работал молча, в стороне от лагерной суеты и блатных разборок, жил редкими письмами от Татьяны. Весточки приходили раз в три месяца. Она писала о сыне, о деревне, о том, что ждёт. Весной пятьдесят второго пришло письмо, перечеркнувшее все надежды.
Татьяна заболела чахоткой. Лечения не было. Она слабела с каждым днём и боялась не дожить до его возвращения. «Демьяша, родной, если есть хоть малая возможность — вернись раньше. Очень страшно», — писала она. Демьян читал эти строки, и что-то навсегда рвалось у него внутри. До конца срока оставалось восемь лет. Татьяна столько не протянет. Сын вырастет сиротой. В лагере был один старик, Пётр Ильич.
Сидел за браконьерство, а в прошлом — потомственный охотник, знавший тайгу как свои пять пальтов. По вечерам он, бывало, рассказывал Демьяну, как выжить в лесу. «Тайга, сынок, жестока, но справедлива, — говорил он, прищуривая мудрый глаз. — Кормит лишь того, кто умеет брать, не жадничая». Демьян слушал, впитывая каждое слово. Безумная, отчаянная идея побега родилась в нём после того письма. Сбежать. Дойти до дома пешком. Увидеть жену хоть разок. Он начал готовиться: копил сухари, выменивал спички, ловил каждое слово старика об ориентировании, силках, добыче огня и съедобных кореньях.
Пётр Ильич всё понял и в последнюю их встречу сунул ему в руку самодельный, заточенный осколок пилы, обмотанный тряпицей.
— Возьми. В тайге без ножа — что без рук. Беги в августе, летом теплее, ягода поспеет. Иди на юг, ищи большую реку — вдоль неё и деревни найдутся.
Двенадцатого августа 1952 года группу заключённых вывели на лесоповал. Конвой — четверо надзирателей с собаками. День выдался душным и жарким; один из конвойных, совсем мальчишка, задремал, прислонившись к пню. Демьян работал на самом краю делянки. Сейчас или никогда. Он сделал вид, что отходит за нужду, шагнул за толстую сосну, присел — и бросился в чащу. Позади взметнулся крик: «Стой! Стрелять буду!»
Раздался выстрел. Пуля, цыкнув, впилась в дерево рядом, осыпав его щепками. Второй выстрел. Демьян нырнул в густой, колючий ельник, пополз, спотыкаясь о корни, потом встал и побежал, не разбирая дороги. Сзади ещё долго доносился лай собак и отдалённые крики. Он бежал, пока в груди не начало жечь, а ноги не превратились в свинцовые колоды. Отмахнул, наверное, километра два. Остановился, прислонился к берёзе, прислушался. Лай где-то далеко, но не приближается. Собаки, видно, след потеряли.
Он огляделся. Кругом стоял чужой, безмолвный лес. Незнакомый. Без единого верного ориентира. Холодный страх сжал его горло. Что же он наделал? Но назад дороги не было. Дрожащими руками он достал украденный когда-то компас, отыскал стрелку. Юг был там. Он глубоко вздохнул и пошёл.
Первые сутки шёл почти без остановки. Когда стемнело, рухнул на землю, съел горсть припасённых сухарей, запил ледяной водой из лесного ручья, забрался под низкую, раскидистую ель и укрылся лапником. Ночь была холодной, градусов двенадцать. Он дрожал мелкой дрожью, не смыкая глаз, и лишь под утро забылся тяжёлым, беспокойным сном. Проснулся через два часа, отряхнулся и побрёл дальше. Весь второй день пробирался сквозь чащу, переходил вброд овраги, одно болото едва не стало его могилой — увяз по пояс, выбирался с диким усилием минут десять, потерял в трясине один сапог. Ногу потом обмотал портянками. К вечеру он вышел к реке — широкой, метров в пятьдесят, стремительной и холодной, и пошёл вдоль её берега вниз по течению.
На третий день сухари кончились. Голод заговорил в полный голос. Он находил ягоды, похожие на бруснику, съедал горсть. Нашёл какие-то грибы, съел сырыми. Рыбу пытался ловить голыми руками, поймал одну, маленькую, съел с костями и чешуёй. Недели текли, как вода. Демьян шёл вдоль реки, питаясь тем, что давала тайга: ягодами, грибами, случайной рыбой. Ставил силки из снятой с разбитой малокалиберной винтовки проволоки на зайцев, как учил старик. Прошёл месяц. Силы таяли, скудное питание не восполняло их.
Однажды он свалился с жестокой лихорадкой. Три дня пролежал у еле тлеющего костра в бреду, где смешались жаркие видения: то ему чудилась Татьяна, то сынишка, то снова лагерные вышки. На четвёртый день жар отпустил, и он, шатаясь, пошёл дальше. В начале сентября он наткнулся на нагромождение валунов — огромных, древних камней, принесённых сюда ледником. Между тремя исполинами он обнаружил расщелину — метра три в длину, два в ширину, около полутора в высоту. Сверху, как шапка, нависал четвёртый камень, образуя природную крышу. Это было укрытие. Дар.
Демьян расчистил пространство от листьев и хвои, собрал плоские камни, выложил ими невысокую стенку с подветренной стороны, законопатил щели мхом и глиной, сложил примитивный очаг и попытался развести огонь. Дым, не находя выхода, заполнил пространство, выедая глаза; он едва не задохнулся, выкатившись наружу, кашлял до кровавых спазм. Стало ясно — нужен дымоход. Он искал, пока не нашёл узкую, почти невидимую щель между валунами повыше. Переложил камни очага так, чтобы дым уходил именно туда. Получилось.
Он настелил на земляной пол лапника и провёл здесь первую ночь. Не спал от холода, сквозившего из всех щелей, но это было неизмеримо лучше, чем под открытым, безжалостным небом.
Наступил октябрь. Температура по ночам упала до минус пяти. Демьян заготавливал дрова, ломая сухие ветки, таскал их к убежищу и складывал штабелем снаружи. Ставил силки, поймал трёх зайцев. Учился свежевать, шкуры сушил на растяжках, мясо вялил на медленном дыму. Ноябрь принёс первый глубокий снег и морозы до минус двадцати. Дрова кончались с пугающей быстротой, приходилось выходить в метель, ломать ветки прямо рядом с убежищем; он отморозил руки, пальцы почернели, еле отходил их у огня. Декабрь ударил сорокаградусной стужей. Демьян сидел у очага, подбрасывая в него последние ветки, и выходил только по нужде и за дровами. Силки замело, они не работали. Еда кончилась. Он доедал последние полоски сушёной рыбы, жевал горькую сосновую кору, пил горячую воду, чтобы обмануть желудок.
Голод сводил с ума, обращая мысли в хаотичный вихрь. Слабость была такой, что встать с нар казалось подвигом. Январь. Минус пятьдесят. Дрова почти кончились. Последние сухие ветки в радиусе десяти метров были сломаны. Идти дальше, искать новые — сил не было. Он лежал на каменном возвышении, укрытый тонкими заячьими шкурами. Температура внутри едва держалась около нуля. Руки и ноги не чувствовались. Начались галлюцинации. Ему виделись мать, жена, сын. Они звали его. Он думал: «Всё. Кончается». Но утром он открыл глаза. Он был жив. Он пополз к очагу, высек искру, разжёг последние щепки, отогрелся и выполз наружу. Снег был по пояс. И там, под снежным настом, он наткнулся ногой на сухостой — поваленную ветром сухую сосну. Он сломал её ветки, притащил в убежище. Это спасло. Ещё на неделю дров. Февраль. Чуть потеплело, до минус тридцати. Силы, будто почки на дереве, начали понемногу возвращаться. Он стал отходить от убежища дальше, находил сухостой и рубил его каменным топором, который сделал сам, привязав острый обломок к палке сыромятным ремнём. Март.
Снег начал оседать, становился зернистым. Он нашёл первые почки на ветках, жевал их — горькие, но живые, съедобные. Апрель. Лёд на реке застонал и тронулся. Пошла рыба. Он поймал острогой, которую мастерил всю зиму, десяток рыбин. Коптил их на дыму. Он выжил. Первую зиму пережил.
Весной пятьдесят третьего Демьян укреплял убежище. Нашёл на берегу реки глину, лепил горшки, обжигал их на костре, мучаясь с трещинами. Выложил стенку из камней выше, сделал навес для дров из жердей и коры. Летом охотился, совершенствовал силки и ловушки, смастерил лук из гибкой ветки и сухожилий, наконец добыл своего первого оленя — долго выслеживал и бросил копьё. Свежевал тушу несколько часов, мясо растянул на всю осень, шкуру выделывал два месяца, пока она не стала мягкой. Зима пятьдесят третьего прошла уже легче. Были запасы мяса, запас дров, тёплая оленья шкура. В пятьдесят четвёртом на него напал медведь-шатун, огромный, килограммов под четыреста. Тот, видно, учуяв запах копчёной рыбы, пытался ночью пролезть в убежище. Демьян дрался с ним в темноте в тесной норе, как в могиле, и сумел всадить копьё ему в шею. Медведь, ревя от боли, сломал ему ключицу, помял рёбра и ушёл, чтобы истекти кровью в лесу. Через неделю Демьян нашёл его тело. Свежевал, мясо ел всю зиму, жир топил, а шкуру выделывал почти полгода. Она стала его главным богатством, одеялом и стеной от холода. Плечо срослось криво, но рука, к счастью, работала.
Годы текли: пятьдесят пятый, шестидесятый, шестьдесят пятый, семидесятый… Демьян обживался, совершенствуя своё каменное гнездо: улучшил дымоход, выложил очаг правильнее, сделал в стенах ниши для хранения, вырезал из плахи ту самую доску и начал вести на ней свой безжалостный календарь. Каждое утро — зарубка. Он научился добывать соль, выпаривая воду из найденного в двадцати километрах солончака. Делал иглы из птичьих костей, сверля ушки острым камнем, шил одежду из шкур, сшивая их сухожилиями. Он разговаривал с деревянными фигурками своей семьи, которые вырезал в пятьдесят третьем, в самый разгар отчаяния. Рассказывал им о прошедшем дне, спрашивал совета, сам же за них и отвечал, меняя голос.
Это спасало от безумия, от превращения в немого зверя. Это помогало не забыть звук человеческой речи, её интонации, её тепло.
Семьдесят девятый, восьмидесятый, восемьдесят первый, восемьдесят второй… Тридцать лет. Десять тысяч девятьсот пятьдесят дней. Каждый день — зарубка.
Прокофий Семёнович, осторожно касаясь грубой медвежьей шкуры, висевшей на стене, спросил:
— Этого медведя вы убили?
Демьян посмотрел на шкуру, и в его глазах проплыла тень той давней, страшной ночи.
— Да. В пятьдесят четвёртом. Напал ночью. Дрался с ним копьём… Он едва не убил меня тогда, плечо сломал.
Он провёл рукой по деформированному, выпирающему ключицей плечу.
— Срасталось само, криво. Но рука работает. А он… убежал и истёк кровью. Через неделю нашёл. Свежевал, мясо ел, шкуру выделывал месяца два. Без неё… не пережил бы ту зиму.
В углу, на небольшом каменном выступе, стояли три деревянные фигурки, вырезанные из берёзы, сантиметров по двадцать пять каждая. Одна — женщина с намёком на длинные волосы, две других — мужские силуэты, один покрупнее, другой — ребёнок.
Лука Фёдорович, указывая на них, тихо спросил:
— А это кто?
Демьян взял в руки фигурку женщины, погладил большим, шершавым пальцем её схематичное лицо. На его собственном лице отразилась невыразимая смесь нежности и боли.
— Это моя семья. Татьяна — жена. Артём — сын. И… это я. Вырезал в пятьдесят третьем, когда одиночество начало сжирать рассудок. Разговариваю с ними каждый день. Рассказываю, как день прошёл. Спрашиваю совета… Отвечаю за них разными голосами.
Голос его дрогнул, глаза снова наполнились влагой.
— Понимаю, что это… ненормально. Что схожу с ума. Но это помогало. Не потерять человеческое. Не озвереть совсем. Не забыть речь. Если бы не они… давно бы уже стал зверем.
Геологи молчали. Каждый в тишине своего сердца пытался представить тридцать лет абсолютного, тотального одиночества. И каждый понимал — представить это невозможно. Это было за гранью человеческого понимания.
Семён Матвеевич, наконец, нарушил тяжёлое молчание.
— Демьян… Что ты хочешь делать дальше? Мы можем забрать тебя с собой. Через две недели вертолёт заберёт нас на базу. Оттуда — в город, в больницу. Поможем связаться с родными, если они… живы. Или… ты хочешь остаться здесь?
Демьян долго молчал. Его взгляд медленно скользил по деревянным фигуркам, по доске, испещрённой зарубками, по медвежьей шкуре, по знакомым до слёз каменным стенам.
— Татьяна… Она, наверное, жива? — тихо выдохнул он, больше утверждая, чем спрашивая.
Семён Матвеевич с болью покачал головой.
— Не знаю, Демьян. Прошло тридцать лет… Но если жива — мы поможем найти. Обещаю.
Демьян закрыл глаза. Слёзы снова потекли по его впалым щекам.
— Тридцать лет… Артёму сейчас тридцать пять. Узнает ли? Забыл, наверное. А Татьяна… чахотка… Не выжила, скорее всего. Я сбежал ради неё… а пришёл поздно.
Он открыл глаза и посмотрел на геологов прямым, ясным взглядом, в котором читалась окончательная решимость.
— Пойду с вами. Хочу узнать, что с ними. Хочу увидеть людей. Поговорить. Узнать, что стало со страной… с миром. Хочу умереть человеком. А не зверем в камнях.
Семён Матвеевич твёрдо кивнул.
— Хорошо. Через два дня мы выходим на точку встречи с вертолётом. Идём вместе. Возьмёшь что-то с собой?
Демьян снова посмотрел на фигурки.
— Их возьму. Мою семью. И доску… с зарубками. Это и есть моя жизнь. Все тридцать лет.
Двадцать восьмого сентября 1982 года геологическая партия вышла на точку встречи. С ними был Демьян Корякин, одетый в запасную, просторную куртку геологов, побритый и остриженный, но всё ещё похожий на пришельца из другого времени. Вертолёт доставил группу на базу в Иркутск. Демьяна поместили в больницу. Врачи обследовали его две недели. Диагнозы: сильнейшее истощение, множественные старые переломы, последствия обморожений, шрамы от ран и ожогов. Но организм, к изумлению медиков, оказался крепким, как корень старого кедра. Он выжил. Он выжил и здесь.
Через социальные службы и архивы начали искать следы его семьи. Вести пришли быстро и были жестоки. Татьяна умерла в 1954 году от туберкулёза, через два года после его побега. Сын Артём был жив. Жил в Иркутске, работал инженером-строителем, был женат, растил двоих детей. Ему сообщили, что отец, которого он считал погибшим тридцать лет назад, найден жив.
Их встреча произошла в той же больничной палате. Артём, взрослый, седеющий мужчина, сначала смотрел на иссохшего старика с немым недоумением и недоверием. А потом подошёл, медленно обнял эти костлявые плечи и заплакал, как ребёнок.
— Отец… Я думал, ты умер. Все думали…
Демьян прожил после возвращения ещё восемь лет. Умер в 1990 году, в возрасте шестидесяти восьми лет. Был похоронен рядом с Татьяной, на деревенском кладбище, куда так и не смог дойти тогда, в пятьдесят втором. Деревянную доску с десятью тысячами девятьсот пятьюдесятью зарубками он передал в Иркутский краеведческий музей, где она хранится и поныне — немой, но красноречивый памятник человеческому духу, одиночеству и воле к жизни.
История Демьяна — это невероятное свидетельство силы человеческого духа, затерянное в глухой тайге. Но она заставляет задуматься: а что осталось за кадром? Геологи нашли одного человека. А сколько ещё таких, кто сгинул в бескрайней сибирской глуши, растворился во времени, оставив после себя лишь немые следы?
Есть ли, по-вашему, в XXI веке ещё белые пятна на карте России — места, где человек мог бы исчезнуть, и мир бы о нём не узнал? Или эпоха таких открытий и таких трагедий безвозвратно ушла в прошлое?
Жду ваши мысли в комментариях.
#историяроссии #сибирь #реальнаяистория #тайга #выживание #человеческийдух #историяссмыслом #загадкипрошлого #ссср #подвиг