Соседка попросила поливать цветы, пока она в отпуске. Я зашла в квартиру и увидела то, что не могу развидеть
Ключ был обычный. Латунный, с синей биркой. Зоя Павловна положила его мне в ладонь и сказала:
– Там четырнадцать горшков. Я список написала, на холодильнике висит. Фиалки через день, остальные — раз в три дня. Фикус — по понедельникам. Кактус не трогай вообще.
Я кивала. Зоя Павловна — соседка через стенку, пять лет знакомы. Шестьдесят семь лет, бывшая учительница музыки, вдова. Цветы на балконе — её гордость. Летом герань цветёт так, что видно с улицы, красным полукругом, как рана на сером фасаде.
– В кладовку не заходи, – добавила она. – Там хлам, дверь заедает, не дёргай.
– Хорошо.
– Муся тебя знает, не испугается. Корм в шкафу под раковиной. Двенадцать дней, Олечка. Сестра в Крыму, давно звала.
Она уехала в субботу. Я слышала, как катится чемодан по лестнице — лифт у нас не работает вторую неделю.
Четырнадцать горшков. Список на холодильнике — аккуратный почерк, синие чернила, каждое растение с пояснением. «Фиалка розовая — 50 мл, в поддон. Спатифиллум — любит влагу, но не залей. Драцена — опрыскать листья». Учительница музыки пишет инструкции, как партитуру.
Первый раз я зашла в воскресенье. Муся — серая кошка, толстая, ленивая — посмотрела на меня с дивана и не шевельнулась. Полила фиалки, опрыскала драцену, насыпала корм. Двадцать минут. Ушла.
Второй раз — во вторник. Фикус. Спатифиллум. Муся тёрлась о ноги.
Четвёртый день — четверг. Я зашла в час дня, после обеда. Полила что нужно, проверила корм. Муся спала на подоконнике, в пятне солнца.
Я уже надевала куртку, когда услышала.
Скрежет. Тихий, ритмичный. Из коридора.
Муся. Она стояла у двери в конце коридора — той самой, «кладовки» — и скреблась. Когтями по дереву, монотонно, как метроном. Мяукала. Не громко — жалобно. Как будто просила.
Я подошла.
– Муська, ты чего?
Она посмотрела на меня. Глаза жёлтые, круглые. Снова поскреблась.
Зоя Павловна сказала — не заходить. Дверь заедает. Хлам. Но кошка скреблась так, как будто там было что-то важное. Может, она застряла там раньше? Может, Зоя Павловна закрыла её случайно, до отъезда, и кошка помнит?
Я взялась за ручку. Дверь не заедала. Открылась легко, бесшумно.
И я увидела.
Не кладовка.
Комната. Маленькая — метров десять. Окно занавешено плотной шторой, свет пробивается полосками. Обои — бледно-голубые, с медвежатами. Медведи в колпаках, с шариками, с подарками. Детские обои.
У стены — кроватка. Белая, деревянная, с резными спинками. Мобиль над ней — слоники и звёзды, тусклые от пыли. Бортики — мягкие, с оборками. На матрасе — простыня, заправленная ровно.
Пустая кроватка.
Я стояла в дверях и не двигалась.
У противоположной стены — пеленальный столик. Стопка ползунков — жёлтые, белые, в горошек. Плюшевый заяц на полке. Погремушка. Всё новое, чистое. Но пыль. Тонкий слой пыли на каждой поверхности. Не дни — годы.
На столике — рамка с фотографией. Я подошла. Сняла очки, протёрла стекло — привычка, когда нервничаю.
Зоя Павловна. Моложе. Волосы ещё каштановые, морщин меньше. Улыбается. В руках — младенец. Крошечный, завёрнутый в белое одеяло. Лицо ребёнка видно — глаза закрыты, губы сложены бантиком.
Я перевернула рамку. На обороте — карандашом, тем же почерком, что список на холодильнике: «Май 2019».
Две тысячи девятнадцатый. Семь лет назад.
Муся вошла в комнату. Легла на ковёр у кроватки — круглый, голубой, с белыми облаками. Легла и закрыла глаза. Как будто привыкла. Как будто делала это много раз.
У Зои Павловны есть дочь. Лена. Я видела её два раза за пять лет — приходила на Новый год, уходила через два часа. Они почти не разговаривали. Зоя Павловна потом сказала: «Лена занята. Работа». Тем голосом, которым не говорят о работе.
Я стояла в детской комнате, которая ждала ребёнка семь лет. Кроватка заправлена. Мобиль висит. Ползунки сложены.
Ребёнка не было.
Я не знала — почему. Не знала — что случилось. Выкидыш? Смерть? Ребёнка отдали? Лена отказалась? Лена не родила вовсе?
Это не моё дело. Зоя Павловна сказала — не заходи. Я зашла.
Я поставила рамку обратно. Вышла. Закрыла дверь. Муся осталась внутри — мяукнула, но я не вернулась.
Полила оставшиеся цветы. Руки тряслись. Лейка стучала о горшок — звенело.
Ушла домой. Закрыла свою дверь.
Восемь дней до возвращения Зои Павловны. Восемь дней я поливала цветы. Заходила, делала что нужно, уходила. Дверь в конце коридора была закрыта. Я не подходила. Муся больше не скреблась — или скреблась, когда меня не было.
Но я не могла перестать видеть.
Мобиль. Слоники и звёзды. Пыль на плюшевом зайце. Фотографию — Зоя Павловна с младенцем на руках. Май две тысячи девятнадцатого.
Я переводчик. Работаю с текстами, не с людьми. Живу одна. Не лезу в чужие дела — это не из холодности, это из уважения. Каждый имеет право на свои закрытые двери.
Но я открыла дверь. И теперь — что?
Вариант первый: промолчать. Сделать вид, что не видела. Отдать ключ, сказать «Муся умница», жить дальше. Зоя Павловна не узнает. Её тайна останется тайной.
Но я буду знать. Каждый раз, когда увижу её в подъезде — буду видеть кроватку. Каждый раз, когда она скажет «как дела, Олечка» — буду думать о мае девятнадцатого. Врать взглядом. Врать молчанием.
Вариант второй: сказать правду. «Зоя Павловна, я открыла дверь. Я видела комнату. Простите». Честно. Но — зачем? Она не просила. Она сказала «не заходи». Я нарушила. И теперь — что, заставить её говорить о том, что она прячет семь лет?
Вариант третий: спросить про Лену. Осторожно, не напрямую. «Как дочка?» Может, это откроет разговор. Может, Зое Павловне нужно выговориться, а не кому.
Но я не знаю, что случилось. Может, Лена потеряла ребёнка. Может, Зоя Павловна потеряла и дочь, и внука — одновременно или по очереди. Может, мой вопрос — это нож в рану, которая не затянулась за семь лет.
Я не знала, что делать. И восемь дней не спала нормально.
В субботу Зоя Павловна вернулась. Загорелая, отдохнувшая. Шёлковый платок на шее — как всегда, даже в жару. Обручальное кольцо на пальце — как всегда, хотя муж умер пятнадцать лет назад.
Я принесла ключ. Стояла в её прихожей, сжимала латунь с синей биркой.
– Спасибо, Олечка, – сказала Зоя Павловна. – Всё хорошо? Муся не шалила?
Я сняла очки. Надела обратно. Сняла.
– Муся скреблась у двери в конце коридора, – сказала я. – Жалобно. Я подумала — может, застряла. Открыла проверить.
Зоя Павловна замерла. Рука с чайником — она собиралась ставить чай — остановилась над плитой.
– Ты зашла, – сказала она. Не вопрос.
– Да.
– И видела.
– Да.
Тишина. Длинная, как коридор между нашими квартирами. Муся тёрлась о ноги Зои Павловны, мурлыкала. Чайник не опускался на плиту.
Потом Зоя Павловна поставила чайник. Медленно. Включила газ.
– Спасибо, – сказала она.
– За что?
– За то, что не сделала вид, что не видела.
Она достала две чашки. Фарфоровые, с золотой каёмкой. Насыпала заварку в чайник — не пакетик, россыпью, как положено. Я сидела за столом и молчала.
Чай был крепкий, с бергамотом. Зоя Павловна пила маленькими глотками. Я держала чашку обеими руками — грела ладони, хотя было лето.
– Лена была беременна в девятнадцатом, – сказала Зоя Павловна. – Весной сказала. Я так радовалась, Оля. Ты не представляешь. Муж умер, я одна. Дочь — взрослая, своя жизнь. И вдруг — внук.
Она смотрела в чашку. Не на меня — в чашку, на плавающие чаинки.
– Я начала готовить комнату сразу. Кладовку разобрала, вынесла всё. Красила стены сама — два слоя, голубой, для мальчика. Лена не хотела знать пол, но я как-то чувствовала — мальчик. Кроватку выбирала неделю. Обошла четыре магазина. Мобиль заказала из Италии — с почтой намучилась.
Она замолчала. Отпила чай. Руки не дрожали — держала чашку ровно, как учительница музыки держит смычок.
– На шестом месяце Лена позвонила. Сказала — патология плода. Несовместимая с жизнью. Врачи настаивали. Она сделала аборт.
Я не знала, что сказать. Сидела и слушала.
– Она не хотела, чтобы я знала, – продолжала Зоя Павловна. – Не хотела, чтобы я видела её в больнице. Не хотела, чтобы я плакала над ней. Я узнала после. Через месяц. От её подруги, случайно.
Она поставила чашку на блюдце. Звякнуло.
– Комната была готова. Кроватка, ползунки, мобиль. Я уже выбрала имя — Митя. Как моего отца. Митя.
Муся запрыгнула к ней на колени. Зоя Павловна погладила её — машинально, не глядя.
– Мы не разговаривали год. Потом — формально. «Привет, мам, как дела, мам, пока, мам». Два раза в год. Она не хочет говорить об этом. Я не могу говорить о другом.
– А комната? – спросила я. Голос был чужой, тихий.
– Не могу разобрать, – сказала Зоя Павловна. – Семь лет. Не могу. Захожу иногда. Сижу на стуле у окна. Муся ложится на ковёр. Сидим вдвоём. Как будто ждём.
Она посмотрела на меня. Глаза — сухие. Ни слезинки. Учительница музыки умеет держать лицо.
– Это не память о ребёнке, Оля. Ребёнка не было. Это память о надежде. Понимаешь?
Я кивнула. Не знаю, понимала ли.
Мы допили чай молча. Я вымыла чашки — Зоя Павловна не возражала. Потом я ушла. Ключ остался у неё на столе — латунный, с синей биркой.
Прошло два месяца. Мы пьём чай по средам. Не говорим о комнате. Зоя Павловна рассказывает про Крым, про сестру, про учеников, которых давно нет. Я рассказываю про переводы — сейчас делаю книгу о птицах Южной Америки, там смешные названия.
Комната закрыта. Муся больше не скребётся — или я не слышу. Может, Зоя Павловна стала пускать её туда, когда хочет. Может, кошке больше не нужно.
Однажды — в прошлую среду — Зоя Павловна сказала:
– Я думаю разобрать её. Не сейчас. Но думаю.
Я поставила чашку.
– Когда будешь готова — помогу.
Она кивнула. Всё. Больше не обсуждали.
Она теперь улыбается, когда видит меня в подъезде. Раньше просто кивала — вежливо, отстранённо. Теперь — улыбается. Маленькая разница. Но я замечаю.
Может, надо было промолчать. Сказать «всё хорошо, Муся молодец» — и жить дальше. Она не просила меня лезть в её горе. Она просила поливать цветы. Четырнадцать горшков, список на холодильнике. Я справилась с цветами и не справилась с границами.
Или справилась?
Я думаю об этом по ночам. О двери, которую не надо было открывать. О комнате, которую не надо было видеть. О разговоре, который не надо было начинать.
Но Зоя Павловна сказала «спасибо». За то, что не сделала вид.
Может, иногда нарушить границу — это не вторжение. Может, иногда открыть чужую дверь — это открыть свою. Может, иногда увидеть то, что не можешь развидеть — это не проклятие. Это приглашение.
В среду — чай. Зоя Павловна обещала свой фирменный пирог с яблоками. Рецепт от матери, говорит.
Муся будет лежать у её ног. Я буду пить чай из чашки с золотой каёмкой. Комната в конце коридора будет закрыта.
Пока закрыта.
***
Интересные статьи тут: