– Леночка, доброе утро! У тебя соли не найдётся? Буквально щепотку!
Галина Степановна стояла на пороге в халате с маками. Бигуди, тапочки, улыбка до ушей. Половина девятого утра, суббота. Я только встала, даже кофе не успела сварить. Мишка – ему четыре – висел на моей ноге и скулил, потому что хотел мультики. Данька – девять лет – орал из комнаты, что не может найти носок.
– Конечно, Галина Степановна. Секунду.
Я насыпала соли в пакетик. Протянула. Она взяла, поблагодарила, ушла. Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре и думала – это четвёртый раз за неделю.
В понедельник – сахар. Во вторник – два яйца. В четверг – подсолнечное масло, «совсем капельку, на сковородку». В субботу – соль.
Четыре раза за одну неделю. И так – полтора года.
Мы переехали в эту квартиру в две тысячи двадцать четвёртом. Вторичка, трёшка, третий этаж. Панельный дом на окраине, зато свой – ипотеку взяли, Андрей на заводе инженером, я в поликлинике медсестрой. Половину первого взноса мои родители дали, половину копили сами три года. Квартира была счастьем. Настоящим, своим, с ключами на гвоздике в прихожей.
Галина Степановна жила напротив. Дверь в дверь. Шестьдесят три года, пенсионерка, одна. Муж умер давно, дети – дочь в Краснодаре, сын в Москве. Приезжали редко. Женщина одинокая, но не тихая. Совсем не тихая.
Первый месяц после переезда она приходила знакомиться. Принесла пирог с яблоками. Хороший, домашний. Я обрадовалась – соседка добрая, печёт, улыбается. Повезло.
На второй месяц начались просьбы.
Сначала редко. Раз в неделю, может, два. «Леночка, у тебя луковица не найдётся?» «Леночка, мне бы ложку муки, пирог ставлю». «Леночка, молока чуть-чуть, на кашу».
Я давала. С удовольствием. Соседка же. Пожилой человек. Может, пенсия маленькая, может, забыла купить. Бывает.
На третий месяц я начала считать. Не специально – просто в голове стало щёлкать. Соль – отдала. Сахар – отдала. Масло – отдала. Яйца – четыре штуки за неделю. Молоко – пол-литра. Лук – три штуки. Мука – стакан.
Я открыла калькулятор. Прикинула. За месяц Галина Степановна «одалживала» продуктов примерно на тысячу двести рублей. Не возвращала ни разу. Ни соль, ни сахар, ни яйца. Ничего. Ни разу за полтора года.
Тысяча двести в месяц – четырнадцать тысяч четыреста за год. Полтора года – двадцать одна тысяча шестьсот. Это моя зарплата за полмесяца. Просто ушла в дверь напротив.
Андрей заметил первым.
– Лен, у нас масло кончилось. Я же вчера покупал.
– Я Галине Степановне отлила. Она просила.
– Опять?
– Ну, ей надо было. На сковородку.
Андрей вздохнул. Не ругался. Просто вздохнул. Он вообще спокойный. Инженер – всё по полочкам, без лишних эмоций. Но я видела, как он поджимает губы каждый раз, когда слышит звонок в дверь по утрам.
Звонок – это был отдельный вопрос. Галина Степановна приходила утром. Всегда утром. Между восемью и девятью. В будни и в выходные. Без исключений.
В будни я вставала в шесть – собирала Даньку в школу, Мишку в садик, себя на работу. К восьми выходила. Но если была вторая смена или выходной – спала до половины девятого. И вот этот звонок. Дзы-ы-ынь. Длинный, настойчивый. Мишка просыпался. Начинал плакать. Данька ворчал. Утро было испорчено.
Я попробовала поговорить. Мягко. По-соседски.
– Галина Степановна, может, вы с вечера будете составлять список? Что вам нужно? Я бы купила заодно, когда в магазин иду.
Она посмотрела на меня с обидой.
– Леночка, я же не планирую заранее. Утром встану, начну готовить – а соли нет. Что мне делать? В магазин идти? У меня ноги больные.
Ноги. Я видела, как она каждый вечер гуляет вокруг дома. Сорок минут, бодрым шагом. С палочкой, но бодрым. В магазин, который в соседнем доме – три минуты ходьбы – ноги не несли. А гулять – несли.
Я не стала спорить. Кивнула. Дала ей пакет гречки, который она попросила «заодно уж».
Через месяц попробовала второй раз. Жёстче.
– Галина Степановна, я больше не могу давать продукты каждый день. У нас семья, дети, бюджет не резиновый.
Она вытаращила глаза.
– Леночка, ты что? Я же по мелочи прошу! Щепотка соли, ложка сахара – это же копейки! Я думала, мы соседи. Я думала, у нас нормальные отношения.
И заплакала. Стояла в коридоре, в халате с маками, и плакала. Тихо, жалобно. Я почувствовала себя чудовищем. Извинилась. Дала ей пачку сахара. Целую, килограммовую. Она взяла, вытерла глаза, сказала: «Спасибо, Леночка, ты золотая».
Вечером Андрей спросил:
– Опять приходила?
– Да.
– И?
– Я попыталась отказать. Она заплакала.
Андрей покачал головой.
– Лен, ей шестьдесят три. Она получает пенсию. У неё дочь в Краснодаре и сын в Москве. Они присылают ей деньги – она сама хвасталась. Она не бедная. Она привыкла.
Привыкла. Это было точное слово. Галина Степановна привыкла, что я дам. Привыкла, что откроется дверь. Привыкла, что Леночка не откажет.
А я привыкла давать. И не могла остановиться. Потому что каждый раз, когда я пыталась сказать «нет», мне становилось стыдно. Пожилой человек. Одинокая. Просит соль. Что я, соли жалко?
Не соли. Времени. Нервов. Утреннего сна. Границ, которых у меня не осталось.
Полтора года. Каждое утро звонок в дверь. Каждое утро я в халате, с мокрыми волосами, с Мишкой на руке – открываю и выслушиваю, что ей сегодня нужно.
Соль, сахар, масло, яйца, молоко, лук, мука, гречка, рис, сметана, чай, кофе, печенье, хлеб – да, хлеб тоже. «Леночка, у тебя хлебушка корочки не осталось? Мне для панировки».
Корочки. У меня двое детей. Хлеб кончается за день.
Последняя капля случилась в пятницу. Я отработала ночную смену. Пришла домой в семь утра. Андрей ушёл на завод, Даньку отвёл в школу. Мишка у бабушки – моя мама забрала на выходные. Пустая квартира. Тишина. Я мечтала об этом моменте двенадцать часов. Лечь, закрыть глаза, не слышать ничего.
Легла. Закрыла глаза. Провалилась.
Дзы-ы-ынь.
Четверть девятого. Я проспала час пятнадцать.
Дзы-ы-ынь. Дзы-ы-ынь.
Встала. Ноги как ватные. В глазах муть. Двенадцать часов на ногах, уколы, капельницы, бабушка из семнадцатой палаты, которая кричала до трёх ночи.
Открыла дверь.
Галина Степановна. Халат с маками. Бигуди.
– Леночка! Доброе утро! У тебя лавровый лист есть? Два листочка буквально.
Два листочка. Она разбудила меня после ночной смены ради двух лавровых листочков.
Я дала. Закрыла дверь. Легла. Но сон не шёл. Лежала и смотрела в потолок. Внутри дрожало что-то мелкое, колючее. Не злость. Решение.
Я взяла телефон. Открыла заметки. Записала: «Полтора года. Каждое утро. Примерно двадцать одна тысяча шестьсот рублей продуктами. Ни разу не вернула. Ни разу не пришла не утром. Ни разу не спросила, удобно ли мне».
Потом написала второй список. Всё, что я знала о расписании Галины Степановны. Она ложилась рано – в десять. Вставала в семь. Это она сама рассказывала, каждый раз жалуясь, что «ночи длинные, сна нет». Но в десять свет в её окнах уже не горел. Я проверяла – мы же дверь в дверь, коридор общий.
Значит, в шесть утра она спит. Крепко. Глубоко.
В субботу я отработала дневную. Вернулась в восемь вечера. Андрей накормил детей, уложил. Я приняла душ и легла. Завела будильник на пять сорок пять.
Утро воскресенья. Пять сорок пять. Темно. Тихо. Весь подъезд спит.
Я встала. Надела халат. Взяла пустую солонку. Пустую – это важно. Совсем пустую. Ни крупинки внутри.
Вышла на площадку. Тишина. Только лампочка гудит под потолком, жёлтая, тусклая.
Подошла к двери Галины Степановны. Нажала звонок.
Дзы-ы-ынь.
Подождала. Тишина.
Дзы-ы-ынь. Дзы-ы-ынь.
Шорох. Шлёпанье. Голос, сонный, хриплый:
– Кто там?
– Галина Степановна, это Лена. Из квартиры напротив.
Замок щёлкнул. Дверь открылась. Галина Степановна стояла в ночной рубашке. Без бигуди. Волосы примяты. Глаза опухшие. Сонная, растерянная. Смотрела на меня, как на привидение.
– Леночка? Что случилось? Шесть утра!
– Знаю, Галина Степановна. Простите, что разбудила. У меня соли нет. Буквально щепотку. Можете одолжить?
Я протянула ей пустую солонку.
Она смотрела на солонку. Потом на меня. Потом на солонку. Рот приоткрылся, закрылся, снова приоткрылся.
– Соли?
– Да. Щепотку. Я кашу ставлю.
– В шесть утра?
– Ну, вы же ко мне тоже утром приходите. Я подумала – наверное, утро самое удобное время.
Тишина. Длинная. Густая. Такая, что слышно, как за стеной капает кран.
Галина Степановна сглотнула.
– Леночка, сейчас шесть утра. Воскресенье.
– Я знаю. А в прошлую пятницу вы позвонили мне в четверть девятого после моей ночной смены. Тоже было утро. И вам нужен был лавровый лист. Два листочка.
Она молчала. Я видела, как до неё доходит. Медленно. Как краска, которая поднимается от шеи к щекам.
– Но я... Я думала, ты не спишь в это время...
– Я работаю посменно, Галина Степановна. Иногда ночные. После ночной я сплю утром. Вы звоните – я встаю. Каждый раз. Полтора года.
– Я не знала...
– Я говорила. Дважды. Вы не услышали.
Она стояла в дверях, в ночной рубашке, босиком. Маленькая, бледная, без своей обычной улыбки. Мне на секунду стало её жалко. На секунду.
Потом я вспомнила. Двадцать одну тысячу шестьсот рублей. Полтора года разбитых утр. Мишку, который каждый раз просыпался от звонка и плакал до десяти. Даньку, который стал запирать свою комнату, потому что «мам, опять эта бабушка пришла, я не могу спать».
– Так вы мне соли одолжите? – спросила я.
Галина Степановна посмотрела на меня долгим взглядом. Потом молча повернулась, ушла на кухню, вернулась с солонкой.
– Вот.
– Спасибо, Галина Степановна. Хорошего дня.
Я развернулась и ушла к себе. Закрыла дверь. Тихо. Аккуратно.
Стояла в коридоре, прислонившись спиной, и слушала, как колотится сердце. Не от страха. От того, что я это сделала.
Андрей вышел из спальни. Щурился.
– Ты куда ходила?
– К Галине Степановне. За солью.
Он посмотрел на меня. Потом на солонку в моей руке. Потом снова на меня.
– В шесть утра?
– В шесть утра.
Он молчал секунду. Потом усмехнулся. Коротко, одним уголком рта.
– И как?
– Она не обрадовалась.
Андрей кивнул и пошёл варить кофе. Я поставила солонку на полку. Легла обратно. Уснула мгновенно, будто кто-то выключил свет.
Мишка не проснулся. Данька не проснулся. Впервые за долгое время воскресное утро было тихим.
Прошёл месяц. Галина Степановна не звонила. Ни разу. Ни в восемь, ни в девять, ни в шесть. Вообще ни разу. Мы сталкивались на лестнице – она кивала, я кивала. Без улыбки с маками, без «Леночка», без «щепотку буквально».
Подъездная соседка Татьяна с пятого этажа рассказала, что Галина Степановна теперь ходит к ней. Раз в неделю. «Танечка, у тебя морковка есть?» Татьяна пока даёт. Но уже тоже начинает считать.
Мама сказала: «Правильно. По-другому она не поняла бы».
Андрей сказал: «Давно надо было».
Подруга Оля сказала: «Лен, ну это жёстко. Пожилой человек, одинокая. Может, ей просто поговорить хотелось? Может, соль – это предлог, а ей общения не хватает? Ты могла бы мягче. Объяснить, договориться. А ты унизила».
Может, Оля права. Может, Галине Степановне было одиноко. Может, ей не соль нужна была, а пять минут разговора. И может, я могла сказать: «Галина Степановна, давайте я буду заходить к вам на чай по вечерам, а утром вы не будете звонить».
Но я говорила. Два раза. Она плакала. Я извинялась. И на следующее утро звонок снова гремел на весь коридор.
А один звонок в шесть утра она запомнила с первого раза.
Перегнула я с этим ранним визитом? Или другого способа достучаться до неё не было?
***
Это интересно: