Она оглядела меня с головы до ног — как всегда. Медленно, оценивающе, с той улыбкой, которая означает «я вижу всё, что ты пытаешься скрыть».
— Ирочка, — сказала Валентина Петровна. — Платье красивое. Но в следующем размере смотрелось бы свободнее.
Это была наша свадьба. Мой первый день в качестве её невестки. Моё белое платье — сорок восьмой размер, и я чувствовала себя в нём королевой. До этой фразы.
Костя стоял рядом. Мой муж — три часа как муж. Он услышал. Я видела, как дёрнулся его кадык. Но он сказал только:
— Мама хотела как лучше.
Я улыбнулась. Кивнула. Поправила фату. Пошла фотографироваться.
Это было четыре года назад.
За четыре года я сбилась со счёта.
— Добавку? Уверена?
— Костя, кстати, в юности встречался с гимнасткой. Тоненькая была, как тростинка.
— Я в твоём возрасте весила пятьдесят два килограмма. И это после родов.
— Тебе идёт чёрный. Стройнит.
— Ира, там пирожные, но ты, наверное, не будешь?
— Ты пробовала интервальное голодание? Мне кажется, тебе бы помогло.
Она никогда не говорила «ты толстая». Никогда — прямо. Всегда вокруг, всегда мягко, всегда с улыбкой. Забота. Советы. Помощь. «Я же хочу, чтобы ты хорошо выглядела, Ирочка. Ты же понимаешь».
Я понимала.
Сорок восьмой размер. Не худая, не толстая. Нормальная женщина тридцати одного года. Дизайнер интерьеров, своё маленькое ИП, клиенты довольны, муж любит — кажется, любит. Всё нормально. Кроме одного.
Кроме того, что каждый визит к свекрови заканчивался тем, что я приезжала домой и два часа смотрела в зеркало. Искала то, что видит она. Щёки? Бёдра? Живот? Где? Что не так? Что она видит такого, чего не вижу я?
Костя говорил: «Мама не со зла».
Костя говорил: «Она просто такая, из другого поколения».
Костя говорил: «Не обращай внимания».
Костя ни разу не сказал ей: «Мама, прекрати».
Ни разу за четыре года.
Я перестала есть при свекрови. Совсем. В гостях — «я сыта», «перекусила перед выходом», «что-то живот». Она смотрела одобрительно. «Молодец, следишь за собой».
Я улыбалась. Я всегда улыбаюсь, когда хочется кричать. С детства так — защитная реакция. Не показывать. Не давать удовлетворения. Улыбаться.
Пятнадцатого марта мне исполнился тридцать один год.
Гости — немного, человек двенадцать. Родители мои, подруги, пара Костиных друзей. И Валентина Петровна. Сухая, поджарая, в платье размера сорок два. «Я в свои пятьдесят восемь вешу как в тридцать, между прочим». Между прочим.
Подарки на столике в прихожей. Я открывала по очереди. Духи от мамы. Книга от подруги. Сертификат в спа от Костиных друзей.
Коробка от Валентины Петровны. Большая, тяжёлая.
Я открыла.
Весы.
Напольные весы. Электронные, с подсветкой, с анализатором массы тела и процента жира. Четыре тысячи двести рублей — я потом посмотрела.
Валентина Петровна улыбалась. Все смотрели.
— Это чтобы следить за собой, дорогая, — сказала она. — Мне очень помогает. Каждое утро встаю — и на весы. Дисциплинирует.
Тишина. Мама смотрела на меня. Подруга Наташа смотрела на меня. Костя смотрел в пол.
Я улыбнулась.
— Спасибо, Валентина Петровна. Очень продуманный подарок.
Голос не дрогнул. Четыре года тренировок.
Вечером, когда гости ушли, я сидела на краю ванны и смотрела на коробку с весами. Костя заглянул.
— Ты как?
— Нормально.
— Мама не хотела обидеть. Она просто... ну, ты знаешь.
— Знаю.
— Она заботится по-своему.
— Конечно.
Он ушёл. Я сидела и думала.
Четыре года я улыбалась. Четыре года — «спасибо», «конечно», «я понимаю». Четыре года терпела — потому что терпеть проще, чем скандалить. Потому что Костя любит маму. Потому что «семья». Потому что «не со зла».
А она подарила мне весы. При гостях. На день рождения. И сказала: «Это чтобы следить за собой».
Я посмотрела на коробку. На глянцевую картинку — стройная модель на сияющих весах. На надпись: «Точность до 100 граммов».
И впервые за четыре года я не заплакала. Впервые за четыре года — не обида. Что-то другое. Холодное, спокойное, точное.
День рождения Валентины Петровны — восьмого октября. Через семь месяцев. Достаточно времени, чтобы подготовиться.
Валентина Петровна — вдова. Муж умер семь лет назад, инсульт. Детей — только Костя. Внуков — нет (моя вина, по её мнению; она намекала). Живёт одна в трёхкомнатной квартире, ходит на хор ветеранов, смотрит ток-шоу.
Одна. Пятьдесят восемь лет. Одна.
Она никогда не говорила об этом прямо. Но я видела, как она смотрит на наши фотографии — на нас с Костей, на моих родителей, на подруг с мужьями. Она смотрела и молчала. А потом комментировала мой вес.
Я поняла это не сразу. Поняла, пока планировала.
Восьмого октября я пришла на день рождения свекрови с подарком.
Гости — родственники, соседки, подруги из хора. Человек пятнадцать. Стол накрыт, салаты, курица, торт. Валентина Петровна в нарядной блузке, в бусах, при макияже. «Пятьдесят восемь — это новые сорок, между прочим».
Подарки на столике — цветы, конфеты, набор полотенец. Моя очередь.
Я протянула свёрток. Книга — это было видно по форме. Валентина Петровна развернула.
«Как найти счастье после 60: руководство для одиноких женщин».
Мягкая обложка. Закладка — я вложила специально. На главе «Принятие старения и работа с контролем над близкими».
Валентина Петровна смотрела на обложку. Тишина. Все смотрели.
— Это чтобы заботиться о себе, дорогая, — сказала я. Улыбнулась. Той самой улыбкой, которую тренировала четыре года. — Мне очень помогают такие книги. Дисциплинируют.
Голос не дрогнул.
Валентина Петровна подняла глаза. Посмотрела на меня. Я видела, как дрогнули её губы. Как сжались пальцы на обложке.
Она всё поняла. Сразу. Она умная женщина.
— Спасибо, Ирочка, — сказала она. Голос ровный. — Очень... продуманный подарок.
Зеркально. Точно. Те же слова.
Костя стоял у стены. Смотрел на меня. На маму. На книгу. Молчал.
Никто не засмеялся. Никто не сказал «Ира, что это?». Гости переглядывались. Соседка кашлянула. Подруга из хора потянулась за салатом.
День рождения продолжился. Торт. Песни. Тосты. Валентина Петровна улыбалась — как улыбаются, когда внутри всё горит, но гости смотрят.
Я тоже улыбалась.
Домой мы ехали молча. Костя вёл машину, смотрел на дорогу. Я смотрела в окно.
— Это было жёстко, — сказал он наконец.
— Да.
— Ты же понимаешь, что она обидится.
— Понимаю.
— И ты всё равно это сделала.
Я повернулась к нему.
— А когда она подарила мне весы при гостях — ты ей это сказал? «Мама, это было жёстко»?
Он молчал. Смотрел на дорогу.
— Ты сказал: «Мама не со зла». Ты сказал: «Она заботится по-своему». Ты сказал: «Не обращай внимания».
Он не ответил.
— Четыре года, Костя. Четыре года я улыбалась и не обращала внимания. А ты ни разу — ни разу — не сказал ей прекратить.
Он свернул на нашу улицу. Припарковался. Выключил двигатель. Сидел, сжимая руль.
— Я не знал, что тебе так плохо, — сказал он тихо.
— Ты не спрашивал.
Прошёл месяц.
Валентина Петровна не звонит. Раньше — каждые два-три дня. Теперь — тишина. На ноябрьские праздники мы обычно ездили к ней на дачу — закрывать сезон, убирать огород. В этом году — не поехали. Она не пригласила.
Костя сказал: «Мама обиделась».
Я не ответила.
Мы не развелись. Не ссоримся. Просто — тихо. Ужинаем молча. Телевизор. Телефоны. Сон. Утром — кофе, и он уходит на работу.
Весы стоят в кладовке. Я их не доставала — ни разу. Не собираюсь.
Где книга — не знаю. Может, на полке у Валентины Петровны. Может, в мусорке. Неважно.
Я похудела на три килограмма за этот месяц. Не специально. Просто кусок не лезет в горло, когда в доме такая тишина.
Иногда я ловлю на себе Костин взгляд. Он смотрит — и отворачивается. Как будто хочет что-то сказать, но не знает что. Или знает — но не решается.
Я не спрашиваю.
Наташка, подруга, сказала: «Ты молодец. Так ей и надо».
Мама сказала: «Ирочка, может, это было слишком?»
Соседка Валентины Петровны (мы столкнулись в магазине) сказала: «Вы её очень расстроили. Она плакала потом. Она же одинокая женщина, ей тяжело».
Одинокая женщина. Ей тяжело.
А мне — не тяжело? Четыре года слушать про свой вес — не тяжело? Улыбаться, когда тебе дарят весы при гостях — не тяжело?
Я вернула ей то же, что получила. Зеркально. Точно. Справедливо.
Она била по моему больному — по весу, по внешности, по тому, как я выгляжу.
Я ударила по её больному — по возрасту, по одиночеству, по тому, что она боится больше всего.
Мы квиты.
Так почему мне не легче?
Почему я сижу вечером на кухне, смотрю в окно и чувствую не победу — а пустоту? Почему Костя смотрит на меня так, будто это я начала? Почему мама сказала «слишком»?
Я была права. Я знаю, что была права.
Но правота — холодная штука. Она не греет. Она не заполняет тишину в доме. Она не возвращает те четыре года, когда я улыбалась вместо того, чтобы сказать «Хватит».
Может, надо было сказать раньше. Не терпеть четыре года, а в первый же раз — на свадьбе — повернуться и ответить: «Валентина Петровна, я в этом платье чувствую себя красивой. Пожалуйста, не портите мне праздник».
Может, тогда не было бы весов. И книги. И этой тишины.
А может — было бы что-то другое. Скандал, слёзы, «Костя, выбирай — я или она». Не знаю. Не узнаю уже.
Я сделала то, что сделала. Зеркало в зеркало. Удар в удар.
Я перегнула?
Или четыре года молчания — это и была настоящая ошибка?
***
Вам понравится: