– Лена, а что это у тебя за кофта такая? Козий пух? Или синтетика?
Я ещё стояла в дверях. Даже сапоги не сняла. А Зинаида Павловна уже сидела в нашей спальне. На нашей кровати. В руках – моя кофта. Бежевая, кашемировая, которую я себе купила в прошлом ноябре за четыре с половиной тысячи.
Семь лет она так приезжает. Дважды в месяц. Как по графику. Костя даёт ей ключи, и она приходит, пока мы на работе. Готовит борщ. Моет полы. И всегда – всегда – находит к чему придраться.
Но в тот день она превзошла саму себя.
Я зашла в спальню и остановилась. Шкаф был распахнут. Оба створа. Вещи аккуратно разложены на кровати – стопками. Мои блузки. Мои джинсы. Мои платья. Даже бельё.
А на тумбочке лежал листок. Ровный почерк, синяя ручка. Пронумерованный список.
Я взяла его. Руки были спокойные. Пока.
«Список лишних вещей». Так и было написано. Сверху, по центру, с подчёркиванием.
Двадцать три пункта.
Пункт первый: «Кофта бежевая – катышки, выбросить». Пункт третий: «Джинсы с дырками на коленях – неприлично для матери». Пункт седьмой: «Платье зелёное – вульгарный вырез». Пункт двенадцатый: «Юбка кожаная – не по возрасту». Пункт двадцать третий: «Пальто клетчатое – на подкладке пятно, не отстирается».
Я читала и считала. Прикинула стоимость вещей из этого списка. Тысяч на восемьдесят набиралось. Может, больше.
Зинаида Павловна стояла рядом и ждала. Очки на цепочке покачивались на груди. Губы были поджаты – привычное выражение.
– Я четыре часа потратила, – сказала она. – Всё перебрала, всё посмотрела. Половину можно смело на помойку. Ты же деньги Кости тратишь на ерунду!
Я положила листок обратно на тумбочку.
– Зинаида Павловна, – сказала я. – Это мой шкаф. И мои вещи. Уберите список.
Она посмотрела на меня так, будто я ей сообщила, что земля плоская.
– Я матери его! Я имею право знать, на что мой сын деньги тратит!
– На мои вещи он не тратит, – сказала я. – Я покупаю сама.
– Ну конечно, – она хмыкнула. – Конечно, сама. На его же зарплату.
Я молча сложила вещи обратно в шкаф. Стопку за стопкой. Кофту повесила на плечики. Джинсы – на крючок. Платье зелёное – вглубь, подальше от её глаз.
Список убрала в ящик тумбочки. Не выбросила. Сама не знаю зачем.
Зинаида Павловна ушла. Громко. Дверь хлопнула так, что Варька проснулась в детской.
Вечером я накормила дочку, уложила спать. Посидела на кухне одна. Чай остыл в кружке, а я всё думала: ну ладно, полы помыла, борщ сварила. Но шкаф? Бельё моё перебирать?
Было тихо. Только холодильник гудел. И я понимала – это не конец.
Костя позвонил в девять. Голос виноватый, но с привычной интонацией – «мама же хотела как лучше».
– Она расстроилась, Лен. Говорит, ты её выгнала.
– Я не выгоняла. Я попросила не лезть в мой шкаф.
– Ну она же помочь хотела. Разобрать, навести порядок.
– Костя, она составила список моих вещей. Пронумерованный. Двадцать три позиции. С пометками «выбросить».
Он помолчал.
– Ладно, я поговорю с ней.
Он не поговорил. Я знала, что не поговорит. За семь лет ни разу не поговорил. Но каждый раз обещал.
Через десять дней Зинаида Павловна приехала снова. Я была на работе. Варька в саду. Костя на смене.
Я вернулась в шесть вечера. Открыла дверь и сразу поняла – она была здесь. Пахло её духами. Резкими, ландышевыми. Этот запах я узнавала с порога.
На кухне стояла кастрюля с рассольником. В ванной – чистота. Пол блестел.
Я зашла в спальню.
Шкаф был закрыт. Я выдохнула.
А потом открыла его.
Половины моих вещей не было.
Я стояла перед пустыми полками и не сразу поняла. Потом увидела – в коридоре, у входной двери, стояли два чёрных мусорных мешка. Большие, на сто двадцать литров. Завязанные аккуратными узлами.
Я развязала первый. Мои блузки. Мои футболки. Мои джинсы – те, «с дырками на коленях». Кофта бежевая, кашемировая. Юбка кожаная. И зелёное платье.
Зелёное платье мне подарила мама. На тридцатилетие. Четыре года назад. Она копила на него три месяца. Приехала из Саратова, привезла в коробке с бантом.
Оно лежало скомканное, на самом дне мешка. Под стопкой моих рабочих рубашек.
Я достала его. Расправила. Ткань была мятая, но целая. Повесила на плечики. Руки подрагивали. Не от холода.
Потом вытащила все вещи. Каждую. Перевесила, переложила. Это заняло сорок минут.
Позвонила Зинаиде Павловне.
– Я нашла мешки, – сказала я.
– Ну и что? Я же список составляла, ты не послушала. Пришлось самой.
– Вы сложили мои вещи в мусорные мешки.
– Лишние вещи, Лена. Лишние! Там половина – рванина, а вторая половина – не по возрасту. Тебе тридцать четыре, а ты как студентка одеваешься.
– Зинаида Павловна, если вы ещё раз тронете мой шкаф, я поменяю замки.
Тишина.
– Ты мне угрожаешь?
– Я вас предупреждаю.
Она бросила трубку.
Я сидела на полу в коридоре, рядом с пустыми мешками. Варька играла в детской, что-то напевала. По квартире всё ещё плыл запах ландыша.
Пальцы были белые – так сильно сжимала телефон. Разжала. Положила его на пол. Выдохнула. Посчитала до десяти. Не помогло. Посчитала до двадцати.
Вечером забрала Варю из сада, купили мороженое по дороге. Дочка рассказывала про рисунок – нарисовала жирафа с крыльями. Я слушала и улыбалась. Но внутри всё ещё горело.
Костя вернулся поздно. Я рассказала. Он потёр переносицу.
– Может, она правда хотела помочь?
Я не ответила. Просто ушла в спальню. Легла. Смотрела в потолок.
А через два дня Зинаида Павловна привезла с собой подругу.
Я пришла с работы – а в гостиной сидят двое. Зинаида Павловна и Тамара Сергеевна. Её подруга из поликлиники. Они вместе тридцать лет проработали.
Чай, сушки. На столе – мой список. Тот самый, пронумерованный. Я же убрала его в ящик. Она достала.
– Вот, Тома, полюбуйся, – Зинаида Павловна ткнула пальцем в бумажку. – Я тебе говорила. Невестка одевается как девка. Юбка кожаная – на ней! Тридцать четыре года, ребёнку шесть, а она в мини ходит.
Тамара Сергеевна покачала головой.
– Ужас, Зина. Ужас. Молодёжь совсем стыд потеряла.
Я стояла в дверях кухни. Варя была у себя, рисовала.
– А ещё, – Зинаида Павловна понизила голос, но так, чтобы я слышала, – у неё там платье есть. Зелёное. Вырез до пупа. Я ей говорю – тряпка с рынка, выброси. А она – «мама подарила». Ну если мама такие вещи дарит, что тут скажешь.
Я тут же почувствовала, как сжалось в груди. Мама. Она приплела мою маму.
Вошла в гостиную. Спокойно. Остановилась напротив стола.
– Зинаида Павловна, – сказала я. – Раз вы так хорошо разбираетесь в стоимости вещей – давайте посчитаем. Кофта бежевая, которую вы хотите выбросить, – четыре тысячи пятьсот. Кашемир. Джинсы – три двести. Платье зелёное – мама покупала за девять тысяч, копила три месяца на свою пенсию. Пальто клетчатое – двенадцать тысяч. Юбка – шесть восемьсот. Хотите, дальше продолжу?
Тамара Сергеевна перестала жевать сушку.
– И ещё одна деталь, – я посмотрела на свекровь. – Все эти вещи куплены на мои деньги. Не на Костины. На мои.
Зинаида Павловна побагровела.
– На какие такие твои? Ты на Костиной шее сидишь!
– Я работаю бухгалтером. Пять дней в неделю. Полный рабочий день. Могу показать зарплатную ведомость, если хотите.
Тамара Сергеевна встала.
– Зина, я пойду, наверное. Мне пора.
– Сиди! – рявкнула Зинаида Павловна. И тут же – ко мне: – Ты зачем при людях-то? Зачем позоришь семью?
– Вы первая привели постороннего человека и обсуждаете мои вещи, – ответила я. – Моё бельё, мои юбки, платье моей мамы. При посторонней. Кто здесь позорит семью?
Тамара Сергеевна всё-таки ушла. Тихо, по стеночке. Чай не допила.
Зинаида Павловна собралась минут за пять. Молча. Только в дверях обернулась.
– Я Косте всё расскажу.
– Расскажите, – сказала я.
Дверь закрылась. Я прислонилась к стене. Колени подрагивали. Но в голове было ясно. Впервые за долгое время – ясно.
Варя выглянула из комнаты.
– Мам, бабушка ушла?
– Ушла, зая.
– А она опять ругалась?
Шестилетний ребёнок спрашивает «опять». Потому что привык.
Я обняла дочку. Крепко. Постояли так в коридоре. Потом пошли рисовать жирафа с крыльями.
Но я знала – Зинаида Павловна не остановится. Она уже позвонила Косте. Два раза за вечер его телефон звонил. Он брал трубку в ванной. Выходил бледный и молчаливый.
Через неделю – семейный ужин у свекрови. День рождения свёкра, Василия Петровича. Отказаться нельзя.
Стол на двенадцать человек. Салаты, холодец, запечённая курица. Василий Петрович сидел во главе. Добрый мужик, тихий. За семь лет я от него ни одного дурного слова не слышала. Он вообще в наши дела не лез. Рыбалка, гараж, телевизор – его мир.
Кроме нас – сестра Кости Наташа с мужем Лёшей, тётя Галя, двоюродный брат Антон с женой Мариной. И Тамара Сергеевна – подруга свекрови, ну конечно. Пришла как своя.
Я надела то самое зелёное платье. Мамино. Специально. Оно сидело идеально. Я его погладила утром, отпарила каждую складку.
Костя увидел и промолчал. Только челюсть сжал.
Первый час прошёл нормально. Поздравления, тосты, Василий Петрович смущённо благодарил. Варя сидела рядом со мной, ковыряла салат.
А потом Зинаида Павловна встала.
– Ну, раз все в сборе, – она обвела стол взглядом, – я хочу поднять тему. Серьёзную тему.
Василий Петрович отложил вилку.
– Зина, может, потом?
– Нет, Вася. Не потом. Сейчас.
Она повернулась ко мне.
– Лена, я к тебе по-хорошему относилась. Семь лет. Помогала, убирала, готовила. А ты мне – хамишь, выгоняешь из дому, замки менять собралась.
Наташа переглянулась с Лёшей. Тётя Галя опустила глаза.
– И главное – тратишь деньги моего сына на барахло! – голос Зинаиды Павловны стал громким. – На юбки свои, на тряпки. Шкаф ломится, а ребёнок в одних и тех же колготках ходит!
– Мам, – Костя попытался вставить.
– Помолчи! – она отмахнулась. – У неё вон платье – вырез до пупа, а Варенька в штопаных колготках!
Варя подняла голову. Посмотрела на бабушку. Потом на меня. У неё глаза были круглые.
Колготки. Она приплела колготки. У Вари восемь пар колготок. Я покупала в сентябре, все новые.
У меня внутри что-то сместилось. Не сломалось – именно сместилось. Как будто кусок льда провернулся в животе и встал ребром.
Я встала.
Двенадцать пар глаз. Тишина. Только холодец подрагивал в тарелке.
– Зинаида Павловна, – сказала я. Голос был ровный. – Вы хотите поговорить о деньгах? Давайте поговорим. При всех, раз уж вы подняли тему при всех.
Я достала телефон. Открыла банковское приложение. Повернула экран к столу.
– Вот моя зарплатная карта. Сто двадцать тысяч рублей в месяц. Бухгалтер, полный день.
Костя побелел.
– Лена, не надо.
– Надо, Костя. Твоя мама хочет знать, кто на что тратит. Пусть знает. Костя получает семьдесят пять тысяч. Я – сто двадцать. Я не сижу на шее у вашего сына. Я зарабатываю больше.
Зинаида Павловна открыла рот. И закрыла. И снова открыла.
Наташа смотрела в тарелку. Лёша – в потолок. Тётя Галя – в стену. Тамара Сергеевна – в свой чай.
Но я не остановилась.
– И раз уж мы про «лишние вещи», – я достала из сумки сложенный листок. – Я тоже составила список. Ваших вещей, Зинаида Павловна. Тех, что хранятся в нашей кладовке. Четырнадцать коробок. Две – с советскими журналами, четыре – с вашей старой одеждой, три – с посудой, которой вы не пользуетесь пятнадцать лет. И ещё пять – «на всякий случай». Я не знаю, что в них. Вы не разрешаете открывать.
Я положила листок на стол. Рядом с холодцом.
– Четырнадцать коробок. Занимают всю кладовку. Мы детский велосипед Вари держим на балконе, потому что в кладовке – ваши вещи. Может, начнём ревизию с них?
Василий Петрович кашлянул.
– Ну, Зин, она дело говорит.
Зинаида Павловна побагровела так, что я испугалась. По-настоящему. Вдруг стало страшно – а вдруг ей плохо станет.
Но она просто встала. Отодвинула стул. Посмотрела на Костю. Потом на меня.
– Ты пожалеешь, – сказала она тихо. И ушла на кухню.
Стол молчал. Антон ковырял курицу. Марина разглядывала узор на скатерти. Варя дёрнула меня за рукав.
– Мам, мы домой пойдём?
– Скоро, зая.
Мы уехали через двадцать минут. В машине Костя молчал. Руки на руле белые. Я тоже молчала. Смотрела в окно.
Дома уложила Варю. Зашла в ванную, закрыла дверь. Включила воду. И стояла так, слушая шум. Пальцы всё ещё сжимали тот листок – ответный список. Я его забрала со стола. Зачем-то.
Разжала. Положила на стиральную машинку. Посмотрела на себя в зеркало. Зелёное платье. Мамино. Сидит красиво.
Только в глазах – не победа. Усталость. Семь лет усталости.
Прошло три недели. Зинаида Павловна приехала дважды. Оба раза – забрать коробки из кладовки. Молча. Без звонка. Приходила, пока нас не было, грузила в такси и увозила.
Приезжать «в гости» перестала. Борщ не варит. Полы не моет. Список «лишних вещей» больше не упоминает.
Костя со мной неделю почти не разговаривал. Сказал одну фразу: «Ты унизила меня перед всей семьёй». Потом отошёл. Но смотрит иногда так, будто я что-то сломала. Не вещь – а что-то между нами.
Наташа написала мне в мессенджере: «Ты смелая. Но мама не простит. Никогда».
А я сплю спокойно. В шкаф никто не лезет. Кладовка пустая – поставили туда Варин велосипед и самокат.
Только иногда, перед сном, думаю: а надо ли было так? При всех. С цифрами. С выпиской.
Может, хватило бы просто замки поменять?
Перегнула я тогда за тем столом – или другого языка свекровь бы не поняла?
***
Это может быть интересно: