– Лена, я тут у вас шкафчик переставила. Неудобно же было, кастрюли на нижней полке.
Я стояла в дверях кухни с пакетами из «Пятёрочки». Два пакета, семь килограммов, три тысячи двести рублей. А Зинаида Павловна уже хозяйничала.
Три года назад она приехала на недельку. Сказала – соскучилась по внучке, хочет пожить рядом, подышать московским воздухом. Недельку. Я тогда ещё обрадовалась. Думала – поможет с Дашкой, пока я на работе. Костя тоже кивал: мама одна, пусть побудет.
Побудет.
Три года прошло. Зинаида Павловна никуда не уехала. А у неё, между прочим, своя однокомнатная квартира в Туле. Сорок один квадрат. Но она «одинокая старушка», ей «тяжело одной», и вообще – «сынок рядом, и слава богу».
Я поставила пакеты на стол. Вернее, попыталась. На столе стояла Зинаидина мясорубка. Старая, чугунная, килограммов пять весом. Она притащила её из Тулы в первую же неделю и с тех пор не позволяла убрать.
– Я же говорю – неудобно было, – повторила свекровь. Кудряшки после химии подрагивали, кольца на пальцах блестели. – Я всё по-человечески сделала. Там же логика нужна, Лена. Ты молодая, у тебя нет опыта.
Мне тридцать восемь. Пятнадцать лет замужем. Но у меня, видимо, нет опыта.
Я открыла шкафчик. Тарелки стояли не так. Кружки – не там. Специи, которые я расставляла по алфавиту, потому что так быстрее искать, были свалены в кучу. Три банки лежали на боку, из одной высыпалась паприка – красная полоска по белой полке.
– Зинаида Павловна, – сказала я ровным голосом. – Мы же договаривались. Кухня – я решаю, как и что стоит.
– Да господи, Лена, – она махнула рукой. – Я ж не для себя, я для всех стараюсь. Тебе же легче будет.
Мне легче не стало.
Я молча переставила тарелки обратно. Двадцать минут. Она стояла в дверях и смотрела. Не ушла. Не отвернулась. Смотрела, как я возвращаю каждую чашку на место, и качала головой.
– Ну делай как хочешь, – сказала она наконец. – Потом сама поймёшь.
Вечером Костя пришёл с работы.
– Мам расстроилась, – сказал он, снимая ботинки. – Говорит, ты ей слова не дашь сказать.
– Костя, она переставила мне всю кухню.
– Ну и что? Она же помочь хотела.
– Я не просила помощи.
Он посмотрел на меня тем самым взглядом. Я его за пятнадцать лет выучила наизусть. Взгляд, который означал: «Не начинай, она же мать».
– Ладно, – сказала я.
Ладно – это было моё главное слово. Три года подряд. Ладно, пусть живёт. Ладно, пусть командует. Ладно, я потерплю.
Только вот терпение – оно не бесконечное. Как трёхлитровая банка. Капля за каплей. А когда переливается – уже не остановишь.
И моя банка к тому времени была уже полна до краёв.
Через неделю после кухонного инцидента я вернулась с работы раньше обычного. Квартальный отчёт сдала досрочно, бухгалтерия отпустила в три.
Даша сидела в коридоре. На полу. С телефоном.
– Ты чего тут? – спросила я.
– А где мне ещё? – она подняла голову. Четырнадцать лет, круги под глазами не хуже моих. – В комнате бабушка телевизор смотрит. Там же её комната теперь.
Вот это «теперь» резануло.
Когда Зинаида Павловна приехала три года назад, мы отдали ей Дашкину комнату. Временно. Девочка переехала к нам с Костей. Поставили раскладушку. Временно. На недельку.
Три года Даша спит на раскладушке. В нашей спальне. Четырнадцатилетний подросток – без своего угла, без двери, которую можно закрыть. Каждое утро складывает раскладушку и убирает за шкаф, чтобы можно было пройти.
Я заглянула в бывшую Дашкину комнату. Зинаида Павловна сидела в кресле – тоже привезённом из Тулы – и смотрела сериал. На стене, где раньше висели Дашкины плакаты и рисунки, теперь красовались иконки и вышитые крестиком салфетки. Плакаты Зинаида сняла в первый же месяц. «Бесовщина, – сказала она тогда. – Что за мужики накрашенные на стенах». Это были корейские музыканты. Даша плакала. Но плакаты в итоге ушли на помойку.
Я закрыла дверь.
– Костя, – позвонила ему на работу. – Нам надо поговорить.
– Опять мама?
– У Даши нет комнаты. Три года, Костя. Ей четырнадцать. Ей нужно своё пространство.
– Ну куда мама-то денется? Не на улицу же.
– У неё есть квартира. В Туле.
Пауза. Я слышала, как он дышит в трубку.
– Она одна там не может. Ей тяжело.
– А Даше – легко? Она спит на раскладушке в нашей комнате. Ей негде делать уроки, негде переодеться, негде побыть одной. Ты это понимаешь?
– Я поговорю с мамой, – сказал он.
Он не поговорил. Ни в тот вечер, ни через неделю, ни через месяц. Я поднимала тему восемь раз. Считала. Каждый раз – один ответ: «Подожди, не сейчас, мама не в настроении».
Зинаида Павловна была «не в настроении» три года подряд.
А Даша по-прежнему складывала раскладушку каждое утро.
Я стала считать. Не от злости. От безысходности. Когда считаешь, хоть что-то можно контролировать.
Наша квартира – пятьдесят два метра. Двушка. Коммуналка – четырнадцать тысяч в месяц. Продукты – тридцать пять тысяч на четверых. Бытовая химия, средства для дома – ещё три-четыре тысячи. Итого по минимуму – пятьдесят три тысячи в месяц на хозяйство.
Зинаида Павловна не давала ни копейки.
Пенсия у неё – двадцать две тысячи. Я знала, потому что она сама говорила. Каждый раз, когда заходила речь о деньгах: «Я на пенсии, у меня двадцать две тысячи, что я могу?»
Могла бы хотя бы за продукты скидываться. Или коммуналку частично. Но нет. Двадцать две тысячи уходили на «свои нужды»: лекарства, кремы, журнал «Здоровье», подписка на какие-то каналы, новое кресло вот купила, два платья заказала по каталогу. Всё – при мне, не стесняясь.
А я работала. Пять дней в неделю, с девяти до шести. И по субботам иногда, когда отчётность горела. И готовила на четверых каждый вечер, потому что Зинаида Павловна магазинную еду «не признаёт», а Костя «привык к домашнему».
– Лена, ты борщ будешь варить? – это она каждую среду.
– Да.
– Свёклу не забудь запечь, а то ты в прошлый раз варила, вкуса никакого.
Я запекала. Два часа в духовке. Потом час на плите. Потом она пробовала, морщилась и говорила: «У меня лучше получалось. Но ничего, сойдёт».
Сойдёт. Три часа моего вечера – «сойдёт».
Однажды – это было в феврале – она вылила суп. Целую кастрюлю. Я пришла с работы, хотела разогреть вчерашний гороховый. Кастрюля стояла в мойке, пустая.
– Зинаида Павловна, где суп?
– Прокис.
– Он вчера сваренный.
– Я понюхала – прокис. Выбросила.
Три литра. Полтора часа готовки. Мясо, овощи, полкило гороха. Около семисот рублей, если считать.
Я стояла над пустой кастрюлей. Пальцы сжались на ручке. Костяшки побелели.
– Он не прокис, – сказала я тихо.
– Лена, мне виднее. Я пятьдесят лет готовлю.
– Он не прокис, Зинаида Павловна. Вы его вылили, потому что вам не понравился гороховый.
Она отвернулась. Молча. Не ответила. Ушла в свою – в Дашкину – комнату и включила телевизор погромче.
Вечером Костя ел яичницу. Я не стала объяснять.
Но внутри сжалось. Тугой комок, который не проглотишь.
Я открыла холодильник. Посчитала. Нам нужно было дожить до зарплаты пять дней. В холодильнике: полкурицы, пачка макарон, три яйца, молоко, кусок сыра. На пять дней. На четверых.
А Зинаида Павловна купила себе торт. За шестьсот рублей. Стоял на верхней полке. Целый, нетронутый. «Мне торт, – сказала она. – Мне можно, я на пенсии». Торт был только для неё. Она так и сказала – «мой, не трогайте».
Я закрыла холодильник. Тихо. Не хлопнула.
Но руки дрожали.
Показательный приступ случился через два дня после того, как я снова попросила Костю поговорить с матерью.
Мы сидели за ужином. Я собралась с духом и сказала спокойно:
– Зинаида Павловна, давайте обсудим. Может, вам пора вернуться в Тулу? Квартира стоит пустая, а Даше нужна комната.
Зинаида Павловна побледнела. Вернее, покраснела сначала, потом побледнела. Схватилась за сердце. Кольца звякнули о пуговицу.
– Ты меня выгнать хочешь! – голос на октаву выше. – Костенька, слышишь? Она меня на улицу гонит! Мать твою!
– Мама, успокойся.
– Я одна, я больная, у меня давление сто восемьдесят! А эта – вон! Из дома родного сына!
Это не её дом. Квартиру мы покупали вместе с Костей. В ипотеку. Которую я выплачивала наравне с ним – половину суммы каждый месяц. Восемь лет. Закрыли в двадцатом.
Но в тот момент это не имело значения. Зинаида Павловна хваталась за сердце, Костя бегал за каплями, Даша забилась в угол коридора со своим телефоном.
– «Скорую» вызвать? – спросила я.
– Не надо «скорую»! – крикнула свекровь. – Мне от тебя «скорая» нужна! Чтоб ты мне нервы не трепала!
Давление, когда мы его всё-таки измерили, было сто тридцать на восемьдесят пять. Обычное рабочее для её возраста.
Но Костя весь вечер ходил за ней с чашкой чая и виновато косился на меня. Как будто это я – причина всех бед.
– Не надо было при ней, – сказал он ночью.
– А когда? Без неё ты не разговариваешь, при ней нельзя. Когда?
– Подожди просто. Она привыкнет.
К чему привыкнет? К тому, что живёт в чужой квартире бесплатно? К этому быстро привыкаешь.
И я ждала.
Ещё два месяца.
Майские праздники. Я пригласила подруг. Трёх. Первый раз за полгода – просто посидеть, попить вина, поговорить. Купила закуски на две тысячи. Приготовила салат, нарезку, даже пирог испекла.
Девочки пришли в семь. Свету, Наташу и Олю я знала с института. Мы расселись на кухне, открыли вино. И первые двадцать минут было нормально. Почти хорошо.
А потом из комнаты вышла Зинаида Павловна.
Она была в халате. В том самом, фиолетовом, с драконами – привезла из Тулы и носила каждый вечер. Встала в дверях. Посмотрела на стол.
– О, гости, – сказала она. – А чего не предупредили? Я бы хоть оделась.
– Зинаида Павловна, это мои подруги, – я улыбнулась. – Познакомьтесь.
– Да я вижу, – она подвинула стул и села. Без приглашения. – Значит, пока Лена тут вечеринки устраивает, мы с Костенькой как-нибудь.
Света переглянулась с Наташей.
– Мам, мы просто сидим, – сказала я. Хотя она мне не мама, но Костя просил называть, и я привыкла. За три года привыкнешь ко всему.
– Сидите-сидите, – Зинаида Павловна налила себе чая. – Я тоже посижу. А то одна в комнате, как забытая.
И посидела. Полтора часа.
За это время она успела рассказать Свете, что «Лена готовит неплохо, но до меня ей далеко». Наташе – что «Костенька у нас кормилец, всё на нём держится, а Лена только тратить умеет». Оле – что «в наше время невестки свекровей уважали, а сейчас – выгнать норовят».
Я сидела и чувствовала, как горят уши. Не от стыда. От злости.
Костенька – кормилец? Мы зарабатываем одинаково. Шестьдесят пять тысяч у него, шестьдесят у меня. Но продукты, коммуналку и Дашкины расходы тяну я. Костина зарплата уходит на машину, бензин и «мамины нужды» – он ей переводил каждый месяц по пять тысяч. Сверх её пенсии.
«Только тратить умеет». Я, которая восемь лет выплачивала половину ипотеки.
Подруги ушли в девять. Уже в коридоре Света сжала мне руку и прошептала:
– Лен, ты как вообще?
– Нормально, – сказала я.
– Не похоже.
Она была права. Не похоже.
Я закрыла за ними дверь. Прислонилась к ней спиной. Стояла так минуту. Или две.
А потом пошла мыть посуду. Потому что кому ещё.
Через три дня после визита подруг я нашла переписку.
Не специально. Зинаида Павловна забыла планшет на кухне. Экран не заблокировался. Я хотела отнести, а там – открытый чат.
«Рамиль, здравствуйте. За май перевод поступил? Пятнадцать тысяч, как договаривались».
«Да, Зинаида Павловна, всё получил. Спасибо. Квартиру содержу в порядке, не беспокойтесь».
Я пролистала вверх. Переписка тянулась два с половиной года. С осени двадцать третьего. С того самого момента, когда Зинаида Павловна приехала к нам «на недельку».
Она сдавала квартиру. Свою тульскую однушку. За пятнадцать тысяч в месяц.
Пятнадцать тысяч аренда. Плюс двадцать две тысячи пенсия. Плюс пять тысяч от Кости ежемесячно.
Сорок две тысячи рублей в месяц. При нулевых расходах на жильё и еду. Всё это время.
Я положила планшет на стол. Аккуратно. И села.
Три года. Три года «одинокая старушка, которой тяжело одной» жила у нас бесплатно, ела за наш счёт, спала в комнате моего ребёнка, а свою квартиру сдавала и получала деньги.
Скулы свело. Пальцы сжались в кулаки, и ногти впились в ладони.
Сорок две тысячи умножить на двенадцать – пятьсот четыре тысячи в год. За три неполных года – больше полутора миллионов. Она накопила больше полутора миллионов, живя у нас. За наш счёт.
А я считала, хватит ли полкурицы до зарплаты.
Вечером показала переписку Косте.
– Ты знал? – спросила прямо.
Он побледнел. Значит, не знал.
– Может, она недавно начала сдавать?
– Костя, переписка с двадцать третьего года. С осени. Она приехала к нам в сентябре, а в октябре уже сдала квартиру.
Он сел на край кровати. Потёр лицо руками.
– Я поговорю с ней.
– Ты это уже восемь раз обещал.
– Нет, сейчас поговорю. Реально.
Он поговорил. Я слышала из кухни. Через стену.
– Мам, а ты квартиру в Туле сдаёшь?
Пауза. Длинная.
– Кто тебе сказал?
– Мам, это правда?
– А что такого-то? Квартира моя, имею право. Что ей пустой стоять?
– Мам, ты живёшь у нас бесплатно. Три года. А квартиру сдаёшь.
– Я мать! – голос Зинаиды Павловны взлетел. – Я тебя родила, вырастила, выкормила! А ты мне – про деньги?! Что, Ленка научила считать?
И всё. Разговор закончился. Костя вышел из комнаты с красным лицом. Зинаида Павловна хлопнула дверью.
Ничего не изменилось. Только теперь она демонстративно молчала за столом и при каждом удобном случае вздыхала: «Родному сыну не нужна».
А я по-прежнему готовила на четверых, платила за четверых и спала в комнате с мужем и дочерью на раскладушке.
Костя сказал: «Подождём, она обидится и уедет сама».
Она не уехала. Ни через неделю, ни через месяц. Зинаида Павловна была из тех, кто обижается демонстративно, но с насиженного места не сдвигается.
Я ждала. Опять.
Последняя капля упала в июне.
Дашка пришла из школы с листовкой. Кружок рисования при ДК. Она давно хотела – рисовала хорошо, учительница хвалила. Я обещала записать на лето.
– Мам, ты же запишешь? – спросила Даша. Глаза блестели. Впервые за полгода – что-то похожее на радость.
– Конечно, солнышко.
В субботу приехала Костина сестра Марина с мужем. Пообедать, «по-семейному». Я накрыла стол, приготовила курицу с картошкой, салат. Часа четыре стояла у плиты.
Сели за стол. Всё нормально. И тут Зинаида Павловна объявила:
– А я Дашеньку на вышивание записала. При храме, по субботам. Уже договорилась с батюшкой. Будет ходить с сентября.
Я застыла с вилкой в руке.
– Что?
– На вышивание, – повторила свекровь с видом благодетельницы. – Девочке нужно рукоделие, а не эти ваши рисунки. Батюшка Сергий сказал – очень полезно для души.
Даша смотрела на меня. Губы сжались в тонкую линию. Четырнадцатилетняя девочка, которая ждала кружок рисования, а бабушка за неё решила.
– Зинаида Павловна, Даша хочет на рисование, – сказала я.
– Глупости, – отмахнулась свекровь. – Рисование – это баловство. А вышивка – навык на всю жизнь. Правда же, Мариночка?
Марина пожала плечами.
И тут Зинаида Павловна повернулась к сестре Кости и добавила – спокойно, уверенно, как факт:
– Лена, конечно, не понимает. Она вообще воспитанием не занимается. Работа-работа, а ребёнок – на мне. Если б не я, девочка бы вообще без присмотра росла.
Без присмотра. Мой ребёнок – без присмотра. Я, которая каждый вечер проверяю уроки. Я, которая вожу на английский по вторникам – крюк сорок минут через пробки. Я, которая откладывала деньги на летний лагерь с января. Без присмотра.
Марина посмотрела на меня сочувственно. Или мне показалось.
Костя молчал. Ковырял вилкой картошку.
Даша встала из-за стола и ушла в коридор. На свой пол. К своему телефону.
Внутри что-то щёлкнуло. Не сломалось – именно щёлкнуло. Как замок, который наконец открылся.
Я положила вилку. Аккуратно. Рядом с тарелкой.
Встала.
Пошла в бывшую Дашкину комнату. Чемодан Зинаиды Павловны стоял в углу. Тот самый, с которым она приехала три года назад. Синий, на колёсиках, с оторванной ручкой. Она так его и не разобрала до конца. Часть вещей висела в шкафу, часть лежала в чемодане. Три года – а чемодан так и стоял наготове.
Я открыла шкаф. Достала её платья, кофты, халат с драконами. Сложила в чемодан. Пять минут. Аккуратно, не комкая. Положила сверху тапки, планшет, журналы «Здоровье».
Закрыла чемодан. Выкатила в коридор. Открыла входную дверь. Вынесла чемодан на лестничную площадку.
Вернулась на кухню.
Все сидели. Костя, Марина, её муж. Зинаида Павловна жевала курицу.
– Зинаида Павловна, – сказала я. – Я вызвала вам такси до Курского вокзала. Будет через двадцать минут. Вот деньги на билет до Тулы, – я положила на стол три тысячи. – Ваш чемодан на площадке.
Тишина.
Абсолютная тишина. Только холодильник гудел.
Зинаида Павловна перестала жевать. Кусок курицы остался во рту. Она смотрела на меня, и я видела, как краснеют сначала скулы, потом лоб, потом шея.
– Ты что? – прошептала она.
– Три года, – сказала я. – Три года вы живёте у нас бесплатно. Дочь спит на раскладушке. Вы не платите ни за еду, ни за коммуналку. Свою квартиру сдаёте и деньги получаете. Вы не одинокая старушка, Зинаида Павловна. Вы – хозяйка однокомнатной квартиры с доходом сорок две тысячи в месяц, которая три года живёт за счёт невестки.
Марина открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Костю.
– Лена! – Зинаида Павловна встала. Стул отъехал назад. – Ты не посмеешь!
– Уже посмела. Такси через пятнадцать минут.
– Костя! – она повернулась к сыну. – Ты ей позволишь?! Мать из дома выгонять?!
Костя сидел с закрытыми глазами. Я видела, как ходят желваки на скулах. Он молчал. Десять секунд. Двадцать.
– Мам, – сказал он наконец. – Наверное, правда пора.
Зинаида Павловна схватилась за сердце. Привычным жестом. Кольца звякнули.
– У меня давление! – крикнула она. – Вы меня в гроб загоните!
– Тонометр в чемодане, – сказала я. – Я положила.
Она стояла посреди кухни. Маленькая, в фиолетовом халате, с кудряшками и кольцами. И я вдруг увидела, какая она на самом деле растерянная. Не злая. Растерянная. Как человек, у которого отобрали роль, к которой он привык.
Но я не могла отступить. Не сейчас. Не после трёх лет.
Такси приехало через восемнадцать минут. Зинаида Павловна переоделась в комнате. Вышла в пальто, с сумочкой. Глаза сухие, губы поджаты.
– Ты об этом пожалеешь, – сказала она мне в дверях. Тихо, чтобы только я слышала.
Дверь закрылась. Лифт загудел.
Я стояла в коридоре. Тишина. Настоящая тишина, не тревожная. Без телевизора за стеной, без звяканья колец, без «Лена, ты борщ будешь варить?».
Плечи опустились. Я не замечала, что три года держала их поднятыми.
Даша вышла из-за шкафа. Стояла, смотрела на меня.
– Мам, – сказала она. – Я могу в свою комнату?
– Можешь, солнышко.
Она зашла. Осторожно, как в чужую квартиру. Постояла посреди комнаты. Потом села на кровать – бывшую свою, которую три года занимала бабушка.
– Тут пахнет её духами, – сказала Даша.
– Проветрим.
Я открыла окно. Июньский воздух, тёплый, с запахом тополей. Вышивки и иконки со стены я снимать не стала. Это Даша сама решит.
Вечером мы с Костей и Дашей заказали пиццу. Сидели на кухне. Без чугунной мясорубки – я убрала её в кладовку. Даша смеялась. Первый раз за долгое время – по-настоящему. Костя молчал, но не мрачно. Скорее – устало. Как человек, который понимает, что так было правильно, но боится в этом признаться.
Но я знала, что это не конец.
Прошло два месяца. Зинаида Павловна живёт в Туле. В своей квартире. Рамиля выселила, сдавать перестала.
Костя ездит к ней раз в две недели. Один. Я не мешаю. Но сама не звоню и не еду.
Марина передала, что свекровь рассказывает всем, как «невестка выкинула пожилую женщину на улицу при гостях». Что я «бессердечная». Что «в её время таких невесток не было».
Костина тётка звонила, отчитывала. Я выслушала и положила трубку.
Даша ходит на рисование. У неё своя комната. На стенах – новые плакаты. Раскладушку мы отвезли на дачу.
А я сплю спокойно. Впервые за три года. Без телевизора за стеной, без чужих кудряшек в ванной, без «Лена, ты борщ будешь варить?».
Но иногда, по ночам, думаю – а вдруг и правда перегнула? Чемодан на площадку, при Марине, при всех. Можно же было по-другому? Тихо, без свидетелей, без чужих глаз?
А потом вспоминаю раскладушку. И Дашкины плакаты на помойке. И полкурицы до зарплаты. И торт «мой, не трогайте».
И не знаю.
Перегнула я тогда с чемоданом? Или три года – это достаточно, чтобы терпение закончилось? А вы бы как поступили?
***
Вам будет интересно: