Ключ не влез в замочную скважину. Я повернула его ещё раз — вправо, влево, снова вправо. Не лезет. Костя стоял позади с чемоданами, Полина канючила, что хочет пить.
– Дай я попробую, – сказал он.
Попробовал. Тот же результат.
Мы стояли перед собственной дверью. Квартира наша, ипотеку платим пять лет, тридцать восемь тысяч в месяц. А ключ не подходит.
И я уже знала, кто это сделал.
Восемь лет назад я вышла за Костю. Хороший человек, спокойный, руки из правильного места. Одна проблема — его мать, Зинаида Павловна. Женщина, которая точно знала, как должен жить её сын. И его жена. И их дочь. И вообще всё живое в радиусе трёх километров.
Первый год я терпела. Думала — притрёмся. Она же мать, она же добра желает. Все так говорили.
Но Зинаида Павловна не притиралась. Она вгрызалась.
Приезжала к нам два-три раза в месяц. Без звонка. Просто открывала дверь — у неё был дубликат ключей, она сделала копию ещё когда мы снимали нашу первую съёмную однушку. Костя тогда отдал ей ключ «на всякий случай». Случай, как выяснилось, наступал каждую неделю.
Она заходила в квартиру и начинала. Не с «привет». Не с «как дела». С замечаний.
– Лена, почему у тебя на плите жир? Ты хоть раз в жизни соду использовала?
– Лена, зачем ты ребёнку эти колготки надела? Они же на вырост!
– Лена, ты картошку чистишь как попало. Мать тебя не научила?
Я работала бухгалтером, полный день. Уходила в восемь, возвращалась в семь. Забирала Полину из сада, готовила ужин, разбирала стирку. И вот я стою над плитой, а за спиной голос:
– Масло надо другое. Это дешёвое. На нём рак можно заработать.
Я молчала. Восемь лет молчала. Улыбалась, кивала. Варила ей чай в той чашке, которую она сама привезла, потому что «ваши кружки грязные, я из них пить не буду».
Однажды я попросила Костю поговорить с ней. Он вздохнул, потёр переносицу и сказал:
– Лен, ну это мама. Она так заботится. Просто не обращай внимания.
Не обращай внимания. Восемь лет.
Я всё-таки сама сказала. Спокойно, вежливо. Выбрала момент, когда Зинаида Павловна пила свой чай из своей чашки.
– Зинаида Павловна, я вас очень прошу — звоните перед приходом. И не надо вещи переставлять. Мне так удобно.
Она поставила чашку. Посмотрела на меня так, как смотрят на пятно на скатерти.
– Я к сыну прихожу. В квартиру сына. Мне не надо звонить.
Костя из комнаты крикнул:
– Мам, ну Лена же правильно говорит!
– Тебя не спрашивали! – отрезала она.
И продолжила пить чай. Вопрос был закрыт. Для неё.
Через неделю она пришла снова. С новой шваброй. «Ваша не моет, а размазывает».
Я взяла эту швабру и поставила в кладовку. Молча. Зинаида Павловна молча достала её и начала мыть коридор.
Вечером я убрала швабру на балкон. Утром она стояла в коридоре. Зинаида Павловна приехала в семь утра, пока мы спали.
Я перестала убирать швабру. Какой смысл, если она появляется обратно, как в страшном сне?
Но это были ещё мелочи. Цветочки, как говорится.
Я шила занавески для кухни. Сама, на машинке. Три вечера по два часа, потому что ткань была плотная, а у машинки мотор слабый. Нитки подбирала в тон, подкладку пристрочила, чтобы свет не бил в глаза утром. Красивые получились — бежевые, с мелким рисунком. Я их повесила и каждое утро радовалась.
Зинаида Павловна приехала в среду. Я была на работе. Костя тоже. Полина в саду.
Я вернулась вечером, повесила куртку и зашла на кухню.
Занавесок не было. На карнизе висели другие — тяжёлые, коричневые, с золотым узором. Как в поликлинике девяностых.
Я открыла мусорное ведро. Мои занавески лежали там. Скомканные, поверх картофельных очисток.
Шесть часов работы. В мусорке.
Я позвонила Зинаиде Павловне.
– Зачем вы выбросили мои шторы?
– Это не шторы, это тряпки. Я нормальные повесила. Ещё спасибо скажи, за ткань две тысячи отдала.
Я не сказала спасибо. Я сняла её шторы, аккуратно сложила в пакет. Достала свои из мусорки. Постирала. Высушила. Повесила обратно. Пакет с коричневыми оставила у входной двери.
Когда Зинаида Павловна пришла в следующий раз и увидела свои шторы в пакете, она минуту стояла молча. Потом сказала:
– Ты совсем обнаглела.
– Не трогайте мой дом, – ответила я.
Она развернулась и ушла. Костя вечером сказал, что мать обиделась. Не разговаривает. Я спросила — с кем не разговаривает? Со мной? Я переживу.
Но внутри скребло. Потому что я знала: она не остановится. Обида у Зинаиды Павловны — это не конец. Это пауза перед следующим ударом.
Две недели тишины. Потом Костя предложил поехать в отпуск. На море, в Анапу. Двенадцать дней. Полинка обрадовалась, я обрадовалась. Билеты, отель, чемоданы. Уехали.
Двенадцать дней солнца и тёплой воды. Полинка загорела, Костя расслабился, даже шутить начал. Я перестала просыпаться с тяжестью в груди. Перестала ждать звонка или стука в дверь.
Потом мы вернулись. И ключ не подошёл.
Костя крутил его минуты три. Потом присел на корточки и заглянул в замочную скважину.
– Лен, это другой замок.
Я уже знала. Пальцы похолодели, хотя на улице было тридцать градусов. Я достала телефон и позвонила свекрови.
– Зинаида Павловна, почему у нас другой замок на двери?
Пауза. Потом — голос, спокойный, даже довольный:
– А я порядок навела. Старый замок плохой был, заедал. Я мастера вызвала, он новый поставил. Хороший, израильский. Четырнадцать тысяч, между прочим. Можете не благодарить.
– А ключ?
– У меня. Приезжайте, отдам. Или завтра завезу.
Я стояла на лестничной площадке. С чемоданами. С шестилетним ребёнком. Без возможности войти в собственный дом. И она предлагала «завтра завезти».
– Нет, – сказала я. – Привезите сейчас.
– Лена, не командуй мной. Я тебе не подчинённая. Завтра.
Она повесила трубку.
Костя смотрел на меня.
– Позвони ей ещё раз, – сказал он тихо.
– Нет. Я позвоню мастеру.
Я нашла слесаря через приложение. Приехал через сорок минут. Полинка сидела на чемодане в подъезде и ела печенье. Мастер вскрыл дверь за пятнадцать минут. Взял три тысячи.
Мы вошли.
Я остановилась в прихожей и не сразу поняла, что не так. Потом поняла. Всё было не так.
Обувница стояла в другом месте. Вешалка для курток — тоже. Моё зеркало, овальное, которое я купила на барахолке и сама отреставрировала, — его не было. Вместо него висело прямоугольное, в пластиковой рамке.
Я прошла на кухню. Мои занавески — те самые, которые я стирала и вешала обратно — исчезли. Висели коричневые с золотом. Знакомые.
В детской — иконы. Три штуки, в углу, на полочке, которой раньше тоже не было. Полинкины рисунки со стены сняты. Вместо них — вышивка крестиком. Котята в корзинке.
Я открыла шкаф в спальне. Вещи перебраны. Мои платья висели по-другому — по цвету. Я никогда так не вешаю. Бельевой ящик перетряхнут. Вещи сложены аккуратными стопками — не моими руками.
В ванной стояли другие полотенца. Наших не было. На полочке — её мыло, её шампунь. Как будто она тут жила.
Я села на край ванны. Колени дрожали.
Двенадцать дней. За двенадцать дней она поменяла замок, зашла с новым ключом и переделала всю квартиру. Выбросила мои вещи. Повесила свои. Переставила мебель. Разобрала мои шкафы. Влезла в моё бельё.
Костя ходил по квартире и молчал.
– Мам перестаралась, – наконец сказал он.
Я подняла голову.
– Перестаралась?
Он отвёл глаза.
Я достала телефон. Позвонила не свекрови. Мастеру по замкам.
– Добрый вечер. Мне нужно заменить входную дверь. Нет, не замок. Замок тоже. Самый надёжный, какой есть. Три ключа. Только три.
Мастер приехал на следующее утро. Замок обошёлся в двадцать восемь тысяч. Усиленный, с защитой от отмычки, с броненакладкой. Три ключа. Один — мне. Второй — в сейф. Третий — пока никому.
Костя спросил:
– А мой?
Я посмотрела на него. Долго. Потом сказала:
– Когда ты поговоришь с матерью так, чтобы она поняла, — получишь ключ.
Он открыл рот. Закрыл. Сел на диван.
– Лен, это и моя квартира.
– Ваша мама считает, что это квартира её сына. Вот и разбирайся, чья она на самом деле.
Он не разобрался. Не в тот день. Ушёл к другу ночевать. Я не стала его останавливать.
На третий день приехала Зинаида Павловна. Я была дома с Полиной. Услышала, как в замке кто-то ковыряется. Потом — звонок в дверь. Один, второй, третий. Потом стук.
– Лена! Открой! Это я!
Я подошла к двери, но открывать не стала.
– Зинаида Павловна, я вас не приглашала.
– Что значит «не приглашала»? Открой дверь! Я к сыну пришла!
– Кости нет дома.
– Тогда к внучке! Открой немедленно!
Я слышала, как за дверью хлопнула соседская дверь. Потом ещё одна. На площадке кто-то был.
– Зинаида Павловна, – сказала я ровно, – в этот дом вы больше не войдёте без приглашения. Ключа у вас не будет. Ни у вас. Ни пока у Кости.
Тишина. Секунда, две.
Потом она закричала. На весь подъезд. Что я змея. Что я украла её сына. Что она вырастила его одна, без мужа, и не для того, чтобы какая-то бухгалтерша из Балашихи ставила ей условия.
Я молчала. Стояла у двери, прижав ладонь к холодному дереву.
Полина подошла сзади.
– Мам, почему бабушка кричит?
– Потому что бабушке сказали «нет». Она не привыкла.
Крики стихли. Потом — шаги вниз по лестнице. Потом — хлопок подъездной двери.
Я выдохнула. Прислонилась к стене. Ноги подкашивались.
Вечером позвонил Костя. Голос тихий, виноватый.
– Мама звонила. Плачет.
– Я знаю.
– Лен, может, всё-таки откроешь ей?
– Нет.
– Она же бабушка. Она Полину любит.
– Она любит контролировать. Полину она тоже контролирует. И тебя. И меня. И мои шкафы, и мои занавески, и мой замок.
Он помолчал.
– А мне? Ключ дашь?
– Поговори с ней. По-настоящему. Скажи, что она не имела права менять замки в нашей квартире. Что она не имела права лезть в наши вещи. Что она не хозяйка в нашем доме. Скажи это — и ключ будет.
– Лен, ты ставишь условия.
– Да. Впервые за восемь лет.
Он положил трубку.
Пять дней Костя жил у друга. Пять дней я ложилась одна. Полина спрашивала, где папа. Я говорила — у дяди Серёжи, по делам.
На шестой день Костя пришёл. Стоял на пороге, руки в карманах.
– Я поговорил с мамой.
Я ждала.
– Сказал ей, что она не должна была менять замок. Что она не должна трогать наши вещи. Что если хочет приходить — только по приглашению.
– И что она ответила?
– Заплакала. Потом сказала, что я предатель. Потом повесила трубку.
Я протянула ему ключ. Он взял его и долго стоял в прихожей, поворачивая в пальцах.
– Она же моя мать, Лен.
– А я — твоя жена. И это наш дом.
Он кивнул. Снял ботинки. Прошёл на кухню. Увидел мои бежевые занавески — я нашла их в мусорном пакете в подвале, снова постирала, снова повесила.
– Красивые, – сказал он тихо.
Прошло три недели. Зинаида Павловна не приходит. Звонит Косте через день, но ко мне — ни слова. Его сестра Ирина передала, что свекровь рассказывает всей родне, какая я «змея» и как я «выгнала пожилую мать из дома сына».
Ирина, кстати, сказала, что Зинаида Павловна то же самое делала у неё — переставляла вещи, выбрасывала, приходила без спроса. Только Ирина сразу ей врезала словами, ещё в первый год. А я терпела восемь лет.
Муж рядом. Ключ у него есть. У свекрови — нет. И не будет, пока она не научится звонить перед приходом и держать руки при себе.
Спокойно ли мне? Нет. Внутри до сих пор тянет, когда думаю, как она стояла под дверью. Как кричала на весь подъезд. Как плакала Косте в трубку.
Но я же правильно сделала?
Или перегнула, когда и мужу ключ не дала?
***
Вам понравится: