Шесть раз за два года.
Шесть раз Игорь Валерьевич Тропин орал на меня при людях. Я считала. Не специально — просто каждый раз запоминался так, что не забудешь. Как ожог. Первый касается кожи, второй — глубже, третий — до мяса. К шестому уже не чувствуешь. Думаешь, что не чувствуешь. На самом деле просто перестаёшь вздрагивать.
Я работаю администратором в автосалоне «Премиум-Авто» на Московском проспекте. Два года. С двадцать четвёртого. Зарплата — тридцать восемь тысяч. Съёмная однушка, кот, рассрочка за телефон. Обычная жизнь.
Тропин — руководитель отдела продаж. Сорок четыре года. Семь лет на должности. Красное лицо, когда орёт. Шея раздувается, галстук ослабляет — каждый раз, будто тот его душит. Орёт часто. На менеджеров, на администраторов, на стажёров. На клиентов — нет, никогда. Клиентов он любит. Клиенты — деньги. А мы — расходный материал.
За семь лет из отдела уволились девять человек. Не по сокращению — сами. Одна девочка, Юля, ушла через три месяца. Сказала на прощание: «Я лучше буду в «Макдональдсе» за двадцатку, чем здесь за сороковник, но с этим человеком». Написала заявление и ушла. Тропин посмотрел ей вслед и сказал: «Слабачка».
Я не слабачка. Я терпеливая. Мне мама всегда говорила: «Терпение — это не слабость, Вика, это сила». Я верила. Два года верила. Сжимала ручку, когда он орал, — до белых костяшек, до хруста в пальцах. Молчала. Ждала, пока пройдёт. Проходило. До следующего раза.
Лёша — менеджер, сидит за соседним столом — однажды сказал мне: «Вик, ты чего терпишь? Уходи». Я спросила: «А ты чего терпишь?» Он пожал плечами. «У меня ипотека».
У меня нет ипотеки. Но есть съёмная квартира, кот, рассрочка. И страх. Не Тропина — нет. Страх, что в другом месте будет так же. Или хуже. Или что не возьмут.
Тот день — четверг, двадцать первое ноября. Обычный день. Серый, ноябрьский. В салоне — три клиента. Семейная пара выбирает кроссовер, их обслуживает Лёша. Мужчина в костюме смотрит седан, с ним работает Дима. И ещё один — в клиентской зоне. Сидит на диване, пьёт кофе из автомата. Тихий.
Я его заметила, потому что он сидел уже сорок минут. Никто к нему не подошёл. Он не вписывался. Куртка — обычная, не дорогая. Стрижка — немодная, чуть отросшая. Часы — дешёвые, электронные, какие в переходе продают. В автосалоне, где самая простая машина стоит два миллиона, такие люди обычно «просто смотрят». Менеджеры это чувствуют. Не подходят. Зачем тратить время.
Я подошла.
— Здравствуйте. Вам воды или ещё кофе?
Он посмотрел на меня. Глаза спокойные, внимательные. Как у человека, который привык наблюдать.
— Воды, пожалуйста, — сказал он. Голос тихий — настолько, что я наклонилась, чтобы расслышать.
Я принесла воду. Он поблагодарил. Я вернулась за стойку.
Через десять минут вышел Тропин. Из своего кабинета, с папкой. Красный. Галстук уже ослаблен — значит, кому-то уже досталось по телефону. Он шёл через зал, как танк — прямо, не сворачивая.
Увидел меня.
— Викторова!
Я подняла голову. Ручка в руке.
— Ты вчера тест-драйв оформляла на Кузнецова?
— Да.
— А почему в заявке нет подписи клиента на втором листе?
Подпись была. Я точно помнила — я проверяла дважды. Я всегда проверяю дважды, потому что знаю: Тропин ищет повод. Любой повод. Ему нужно орать, как другим нужно курить — физиологически, для разрядки.
— Игорь Валерьевич, подпись есть, — сказала я. — На втором листе, внизу справа.
Он раскрыл папку. Посмотрел. Подпись была на месте — я видела, даже со своей стороны стойки. Но он уже завёлся. Маховик уже крутился. Остановить Тропина на полпути к крику — всё равно что остановить поезд рукой.
— Это что за подпись?! — он ткнул пальцем в лист. — Это закорючка! Клиент расписался как курица лапой, а ты приняла?! Ты вообще работаешь или место просиживаешь?!
В зале стало тихо. Семейная пара у кроссовера обернулась. Мужчина в костюме у седана замер. Лёша опустил глаза — как всегда. Он всегда опускает глаза, когда Тропин орёт. Ипотека.
— Я за что тебе плачу?! — Тропин повысил голос ещё. Он стоял передо мной — метр семьдесят восемь, девяносто кило, красное лицо, надутая шея. Я — метр шестьдесят три, пятьдесят четыре кило, белая блузка. — Тридцать восемь тысяч за то, чтобы ты бумажки перекладывала?! Любой студент сделает лучше! Любой!
Ручка в моей руке хрустнула. Не сломалась — но хрустнула. Я сжимала так, что побелели костяшки. Шестой раз. Шестой ожог. Мама говорила — терпение. Я терплю. Молчу. Смотрю на стойку.
— Если ещё раз увижу такое оформление — напишешь заявление! — он бросил папку на стойку. Листы разлетелись. — Ты меня поняла?!
— Поняла, — сказала я.
Он повернулся и пошёл обратно в кабинет. Ослабил галстук. Ещё на полсантиметра.
И тут встал тот человек. С дивана. С бумажным стаканчиком воды в руке. Тихий, неприметный, в дешёвой куртке и немодной стрижке. Он встал и сказал:
— Подождите.
Одно слово. Негромко. Но Тропин остановился. Может, потому что не ожидал. Может, потому что в голосе этого человека было что-то, от чего останавливаются. Не громкость. Не угроза. Что-то другое. Как будто этот голос привык, что его слушают, и ему не нужно для этого кричать.
Тропин обернулся.
— Вы мне?
Человек поставил стаканчик на столик. Сделал два шага вперёд. Руки — в карманах куртки. Спокойный. Абсолютно спокойный.
И сказал три предложения.
— Я приехал купить у вас четыре машины для своих сотрудников — это примерно одиннадцать миллионов. Но я не куплю ни одной в салоне, где руководитель при мне унижает девушку, которая единственная предложила мне воду. Вы можете орать дальше — но уже без моих денег и без денег всех, кому я расскажу, а я расскажу всем.
Тишина.
Семейная пара смотрела на него. Мужчина у седана смотрел на него. Лёша поднял глаза — впервые за два года поднял глаза, когда Тропин стоял рядом.
Я стояла за стойкой. Ручка в руке. Костяшки белые.
Тропин открыл рот. Закрыл. Лицо из красного стало серым. Не белым — серым, как ноябрь за окном.
— Я... — начал он.
Человек достал из кармана визитку. Положил на стойку. Рядом с разлетевшимися листами. «Басов Андрей Николаевич. Генеральный директор. Сеть автосервисов «АвтоБас». 14 филиалов».
Я знала эту сеть. Все в салоне знали. «АвтоБас» — крупнейший корпоративный клиент в регионе. Четырнадцать филиалов, сто восемьдесят сотрудников, автопарк на шестьдесят машин. Лёша полгода пытался выйти на них с коммерческим предложением. Полгода.
И вот он стоял перед нами. В дешёвой куртке и с электронными часами. И никто к нему не подошёл. Кроме меня. Со стаканом воды.
Басов посмотрел на меня. Кивнул. Развернулся и пошёл к выходу. Тихо. Не хлопнул дверью. Просто вышел.
Тропин стоял посреди зала. Галстук ослаблен до предела. Шея уже не красная — серая. Он смотрел на визитку на стойке.
Одиннадцать миллионов.
Он поднял визитку. Повертел. Положил в карман. Ушёл в кабинет. Закрыл дверь. Тихо.
Лёша подошёл ко мне.
— Вик, — сказал он шёпотом. — Это был Басов? Тот самый Басов?
— Тот самый.
— Мне конец, — сказал Лёша.
— Тебе-то почему?
— Я к нему полгода стучался. А он сидел у нас на диване, и я не подошёл.
Он сел за свой стол. Положил голову на руки. Ипотека.
Через два дня Тропина вызвали к генеральному. Не к себе в кабинет — наверх, на пятый этаж. К Борису Александровичу, владельцу салона. Разговор длился сорок минут. Тропин вышел тихий. Без галстука — он его снял. В руке мял как тряпку.
Его не уволили.
Семь лет на должности. План выполняет. Продажи — лучшие в регионе. Борис Александрович посчитал: Тропин приносит больше, чем теряет. Даже с учётом Басова. Даже с учётом одиннадцати миллионов. Девять уволившихся сотрудников — расходы на обучение, потеря клиентов, текучка. Но Тропин всё равно в плюсе. Цифры. Математика.
Его не уволили. Ему показали визитку Басова и сказали: «Ещё раз — и цифры пересчитаем».
Прошло три месяца.
Тропин работает. Руководит. Проводит планёрки. Ставит задачи. Проверяет документы.
Не орёт.
Совсем.
Ни разу за три месяца. На планёрке говорит ровным голосом. Замечания пишет в почту — сухо, по пунктам. Если злится — выходит из зала, закрывается в кабинете. Через десять минут возвращается. Спокойный.
Галстук больше не ослабляет. Потому что больше не краснеет.
Лёша говорит: «Чудо». Ольга из бухгалтерии говорит: «Человек наконец понял». Дима говорит: «Испугался, вот и всё».
Дима прав.
Тропин не понял. Тропин испугался. Это разные вещи. Он перестал орать не потому что увидел, как я сжимаю ручку до хруста. Не потому что Юля ушла в «Макдональдс». Не потому что девять человек написали заявления. Он перестал орать потому что мужчина в дешёвой куртке назвал цифру. Одиннадцать миллионов.
Орать стало дорого. Вот и всё.
Я работаю. Прихожу в девять, ухожу в семь. Белая блузка, хвост, стойка администратора. Тропин проходит мимо — кивает. Иногда говорит «Доброе утро, Вика». Не «Викторова». Вика. Три месяца назад — «Викторова» и крик. Сейчас — «Вика» и кивок. Прогресс? Может быть.
Ручку я больше не сжимаю. Лежит на стойке, свободно, я иногда кручу её между пальцев. Просто так. Привычка.
Но иногда — обычно вечером, когда я кормлю кота и смотрю в окно — я думаю.
Если бы Басов был обычным человеком. Без четырнадцати филиалов. Без ста восьмидесяти сотрудников. Без одиннадцати миллионов.
Если бы он встал с дивана и сказал: «Не орите на неё, это неправильно».
Тропин бы посмотрел на его куртку. На его часы. И сказал бы: «А вы кто такой? Вы вообще покупать пришли или погреться?»
И сел бы обратно. И Тропин продолжил бы орать. И я продолжила бы сжимать ручку.
Меня защитил не человек. Меня защитил кошелёк.
Не принцип остановил Тропина. Не стыд. Не совесть. Одиннадцать миллионов рублей — вот что остановило Тропина.
Басов поступил правильно. Я ему благодарна. Каждый день благодарна. Он единственный, кто встал. Из всех, кто сидел, — единственный.
Но мой начальник перестал орать не потому что это плохо. А потому что это стало дорого стоить. Он не изменился. Он пересчитал.
И я теперь думаю: это победа? То, что происходит сейчас — тишина в зале, «Доброе утро, Вика», кивок — это потому что Тропин стал лучше? Или потому что Тропин стал осторожнее?
И если завтра придёт клиент без одиннадцати миллионов — просто человек, который скажет «Не орите на неё» — Тропин послушает?
Или посмотрит на его часы?
***
Интересное для Вас: