Света позвонила в десять вечера. Я уже легла, Артём делал уроки у себя в комнате, за стеной бубнил телевизор у соседей. Обычный вторник.
– Лен, мне надо с тобой поговорить, – голос у Светы был такой, как бывает, когда человек уже час плакал, а потом решился набрать номер. Сиплый, тяжёлый.
– Что случилось?
– Мне нужна твоя помощь. Очень.
Мы дружим тридцать семь лет. С первого класса, с первого сентября. Света села за мою парту, потому что других свободных мест не было, и мы с тех пор не расставались. Школа, институт — она на юридический, я на экономический. Свадьбы — её раньше, моя через два года. Дети. Разводы — мой был, её пока нет. Тридцать семь лет — это больше, чем у меня с бывшим мужем, больше, чем с кем-либо в моей жизни. Света — это как рука. Привычная, всегда рядом.
– Лен, мне нужен поручитель по кредиту.
Я села на кровати. Сняла очки с цепочки, протёрла, надела обратно.
– Какая сумма?
– Девятьсот тысяч.
Девятьсот тысяч. Я машинально постучала ногтем по тумбочке — так я делаю, когда считаю в уме. Девятьсот тысяч — это моя зарплата за семнадцать месяцев. Это почти два года моей жизни.
– На что?
– Ремонт. Кухня разваливается, Лен. Трубы текут, кафель отвалился, плита не работает. Игорь на вахте, денег впритык, банк одобряет, но только с поручителем. Лен, ты единственная, кому я доверяю. Мы же как сёстры.
Как сёстры. Она всегда так говорит, когда просит. Не «как подруги» — «как сёстры». Это слово — ключ, который открывает мою совесть.
– Свет, дай мне подумать. Это серьёзная сумма.
Пауза. Я слышала, как она дышит. Потом:
– Что тут думать? Я же не чужая. Я ж тебя не прошу деньги давать — просто подпись.
Просто подпись. Я двадцать лет бухгалтером работаю. Я знаю, что значит «просто подпись» под чужим кредитом. Это значит — если Света не платит, плачу я. Всё. Без вариантов. Банку не интересно, что мы как сёстры. Банку интересна моя зарплата и моя квартира.
– Свет, я подумаю. Завтра перезвоню.
Она помолчала. Потом сказала обиженно:
– Ладно. Думай.
Положила трубку. Я сидела на кровати и смотрела на тумбочку. В верхнем ящике лежит мой ипотечный договор. Двадцать три тысячи в месяц. Ещё двенадцать лет. Моя зарплата — пятьдесят две тысячи. После ипотеки остаётся двадцать девять. На двоих с Артёмом. Шестнадцатилетний сын, через два года ЕГЭ, потом институт, общежитие или съёмная квартира. Каждый рубль на счету.
И вот в эту жизнь — девятьсот тысяч чужого кредита. Просто подпись.
Утром Света прислала фотографии. Кухня — да, убитая. Кафель треснутый, раковина ржавая, линолеум вздулся. Под фотографиями подпись: «Вот в чём я живу, Лен. Помоги».
Я посмотрела и тут же подумала: а ведь год назад кухня была такая же. И два года назад. Света показывала мне, когда я приходила в гости. Но тогда она не плакала и не просила девятьсот тысяч. Тогда она говорила: «Да ладно, переживём, Игорь обещал на следующую вахту отложить». Что изменилось?
Я открыла блокнот. Маленький, в клетку, я ношу его в сумке. Там я записываю всё — расходы, доходы, долги. Привычка бухгалтера. На последних страницах — отдельный раздел. «Света».
Я пролистала. Семнадцатое марта две тысячи восемнадцатого — три тысячи, «до зарплаты, через неделю отдам». Не отдала. Одиннадцатое июня две тысячи девятнадцатого — пять тысяч, «Лен, выручи, на лекарства Алёне, отдам в пятницу». Не отдала. Второе января две тысячи двадцатого — восемь тысяч, «после праздников сразу». Не отдала.
И дальше. Дальше. Дальше. Три тысячи. Две. Пять. Четыре с половиной. Двенадцать записей за восемь лет. Общая сумма — сорок семь тысяч рублей. Ни копейки назад. Ни одной.
Я закрыла блокнот. Постучала ногтем по обложке. Сорок семь тысяч — это, конечно, не девятьсот. Но ведь каждый раз она говорила «через неделю». И каждый раз я верила. И каждый раз — тишина.
Позвонила Свете.
– Свет, я подумала. Мне нужно время. Я хочу разобраться.
– Лен, ну какое время? Банк ждёт ответ до пятницы! Ты что, не доверяешь мне?
– Я доверяю. Но это девятьсот тысяч.
– Я всё верну! Игорь на вахте заработает, мы за два года закроем!
Два года. Она мне три тысячи за восемь лет не вернула. А тут — два года и девятьсот тысяч.
– Свет, ты мне должна сорок семь тысяч.
Тишина.
– Что?
– Сорок семь тысяч. За восемь лет. Мелкими суммами. Я записывала. Три тысячи в восемнадцатом, пять — в девятнадцатом, восемь — в двадцатом. Дальше продолжить?
– Лен, ты серьёзно? Ты считала?
– Я бухгалтер, Свет. Я всегда считаю.
– Это же мелочи! Между подругами! Лен, ты что, из-за денег дружишь?
– Нет. Но ты просишь меня расписаться за девятьсот тысяч. А сорок семь — не вернула.
Она замолчала. Потом начала плакать. Тихо, в трубку. Я сидела, слушала и чувствовала, как внутри разрывается на две части. Одна часть — та, которая тридцать семь лет. Которая помнит, как мы вместе прятались от мальчишек за гаражами, как я держала ей волосы, когда её тошнило на выпускном, как она приехала ко мне среди ночи после моего развода с бутылкой вина и подушкой. Эта часть хотела сказать: «Конечно, Света, подпишу, не плачь».
Но вторая часть — та, которая бухгалтер. Которая знает, что значит поручительство. Которая каждый месяц платит двадцать три тысячи за однушку на окраине и считает, хватит ли Артёму на репетитора по математике.
– Свет, дай мне до пятницы. Пожалуйста.
Она бросила трубку.
Вечером я открыла соцсети. Светина страница. Последние публикации. Фотография маникюра — гелевое покрытие, стразы, переход цвета. Подпись: «Побаловала себя. Мастер — огонь». Дата — прошлая неделя. Я знаю, сколько стоит такой маникюр. Четыре с половиной тысячи. Каждые две недели — новый. Девять тысяч в месяц на ногти.
Листаю дальше. Ужин в ресторане — она с подругой, не со мной. Суши, роллы, бокалы. «Девочки, мы заслужили». Это за неделю до звонка с просьбой о поручительстве. Чек за ужин в таких местах — три-четыре тысячи минимум.
Ещё дальше. Новая сумка. «Наконец-то обновочка!» Бренд я не знаю, но вид — не из FixPrice. Тысяч на восемь, не меньше.
Я считала. Маникюр — девять тысяч в месяц. Рестораны — раза два-три в месяц, тысяч восемь-десять. Вещи. Косметика. За год — больше двухсот тысяч на всё это. За два года — четыреста. Почти половина кредита, который она просит.
И кухня стоит убитая. Трубы текут. Кафель отвалился.
Я закрыла телефон. Постучала ногтем по столу. Артём заглянул.
– Мам, ты чего?
– Думаю.
– Про что?
– Про тётю Свету.
Он кивнул и ушёл. Он знает тётю Свету. Она подарила ему на прошлый день рождения конверт с тысячей рублей и сказала: «На мороженое». Шестнадцать лет, ЕГЭ через два года, а на мороженое — тысячу. При маникюре за четыре с половиной.
Света звонила каждый день. Каждый. Утром — сообщение: «Лен, ну что, подумала?» Днём — голосовое: «Лен, мне правда очень нужно, я не могу так больше, кухня — кошмар, Игорь на вахте, я одна». Вечером — звонок. Плач, слова, тридцать семь лет дружбы.
На третий день я не выдержала.
– Свет, я узнала кое-что. У тебя есть просроченный кредит.
Тишина. Долгая.
– Кто тебе сказал?
– Не важно.
– Это Маринка, да? Вот сука, я ей по секрету.
– Свет, у тебя просрочка. И ты хочешь взять ещё один. Под мою подпись.
– Это было давно! Я всё выплатила!
– Марина сказала — не выплатила. Двести тысяч висят.
– Ну не всё! Половину выплатила! Остальное — через месяц!
Через месяц. Через неделю. После зарплаты. После вахты. Всегда — потом.
– И ещё одно, Свет. Игорь знает, что ты берёшь кредит?
Молчание. Я слышала, как она сглотнула.
– Это не твоё дело.
– Он не знает.
– Лен, я сама разберусь с мужем.
– Ты берёшь девятьсот тысяч за спиной мужа. При существующей просрочке. И хочешь, чтобы я подписалась.
– Ты мне подруга или кто?!
– Подруга. Именно поэтому я тебе это говорю. Света, ты не потянешь этот кредит. Ты двести тысяч старого не закрыла. Маникюр за четыре с половиной — каждые две недели. Рестораны. Сумки. Куда деньги уходят?
Она кричала. Не плакала — кричала. Что я считаю её деньги, что это не моё дело, что подруги так не поступают, что тридцать семь лет — и вот так.
Я держала трубку и молчала. Ждала, пока выдохнет.
Не дождалась. Она бросила.
В субботу Света пришла ко мне домой. Без предупреждения. Я открыла дверь — она стояла на пороге с мокрыми глазами и пакетом, в котором торт.
– Лен, можно?
Я впустила. Артём сидел в кухне, ел макароны. Света села рядом, достала торт, начала резать.
– Артёмка, вырос-то как! Красавец! Жених!
Артём буркнул «спасибо» и уткнулся в тарелку. Он не любит, когда его так разглядывают.
Света заговорила. Не со мной — при мне. При Артёме. Про то, как ей плохо. Как кухня рушится. Как Игорь на вахте и ей не помогает. Как она одна. Как ей страшно. Как она не спит. Голос дрожал, руки тоже. Она сжимала салфетку и рвала её на мелкие кусочки.
Артём молча встал, забрал тарелку и ушёл к себе. Закрыл дверь.
Света посмотрела ему вслед. Потом на меня.
– Лен, если ты мне не поможешь — я не знаю, что сделаю.
Не знаю, что сделаю. Я смотрела на неё и видела: она верит в то, что говорит. На самом деле верит, что если я не подпишу — мир рухнет. Что кухня — это катастрофа. Что без ремонта жить нельзя. Что девятьсот тысяч — единственный выход.
Но я видела и другое. Маникюр — свежий, три дня. Новые серёжки. Сумка — та самая, из соцсети, «обновочка». И торт на моём столе — из кондитерской, не из магазина. Тысячи полторы, не меньше.
– Света, ты берёшь кредит за спиной мужа. У тебя просрочка по старому. И ты хочешь, чтобы я своей квартирой за тебя ответила. Единственной квартирой, в которой я живу с сыном.
Света хлопнула ладонью по столу. Кусочки салфетки разлетелись.
– Кто тебе рассказал про просрочку?! Это моё дело!
– Твоё. Но подпись — моя. И квартира — моя. И сын — мой. Если ты перестанешь платить — банк придёт ко мне. И мне нечем будет отдавать. У меня ипотека двадцать три тысячи в месяц, зарплата пятьдесят две. Посчитай сама, что останется.
– Я буду платить!
– Как? Двести тысяч по старому кредиту висят. Ты маникюр за четыре с половиной делаешь каждые две недели. Девять тысяч в месяц на ногти, Света. За год — сто восемь тысяч. Это восьмая часть кредита, который ты просишь.
Она встала. Стул скрипнул по полу.
– Ты мне ногти считаешь? Серьёзно?
– Я бухгалтер. Я всё считаю.
– Ты не бухгалтер. Ты жадина. Ты всегда была жадиной. Копишь, считаешь, экономишь. На себя копейки не тратишь. А подруге помочь — нет, жалко.
Она схватила сумку и вышла. Хлопнула дверью так, что у соседей задребезжало.
Я сидела за столом. На столе — торт, надрезанный, с кремовой розой. Салфетка в клочьях. За стеной Артём включил музыку — громко, чтобы не слышать.
Я сняла очки, положила на стол. Потёрла переносицу. Пальцы пахли луком — я до прихода Светы готовила ужин. Макароны с котлетой. Одна котлета на двоих — Артёму больше, мне меньше. Потому что двадцать три тысячи ипотеки, репетитор — шесть тысяч, проездной — полторы. И надо ещё на зиму куртку ему купить, старая мала.
Жадина. Тридцать семь лет дружбы — и «жадина».
Через два дня в общем чате школьных подруг появилось сообщение от Светы. Она не написала моё имя. Она написала: «Девочки, как вы думаете — настоящая подруга может отказать в помощи? Когда ты реально в беде, когда всё рушится — а человек, которого ты считала сестрой, говорит „нет"? Тридцать семь лет — и оказывается, это было пустое место. Некоторые дружат, только пока удобно».
Шесть человек в чате. Все поняли, о ком речь. Три сердечка и обнимающий смайлик появились за минуту. Маринка написала: «Свет, держись, мы с тобой». Юля: «Какой кошмар».
Мне не написал никто.
Я сидела и смотрела на экран. Тридцать семь лет. Гаражи во дворе, выпускной, моя бутылка вина после развода. И вот это — «пустое место». В общем чате. Перед всеми.
Потом начались звонки. Юля — первой.
– Лен, ну что случилось? Света убитая ходит. Говорит, ты отказала. Ну помоги, ей правда плохо, тридцать семь лет дружбы, неужели откажешь?
– Юль, ты знаешь, что она просит?
– Поручительство, да. Ну и что? Она же отдаст.
– Девятьсот тысяч. У неё просрочка по старому кредиту. Она берёт за спиной мужа.
Юля замолчала.
– Ну, это её дело. Лен, ну пожалуйста, она же не спит, не ест.
Потом позвонила Ирка. Потом Наташа. Одно и то же: «Лен, помоги, она же убитая ходит, что тебе стоит, это же просто подпись».
Просто подпись. Все говорят «просто подпись». Никто из них не платит ипотеку. Никто не растит сына одна на пятьдесят две тысячи. Никто не знает, что я второй год ношу одни и те же зимние сапоги, потому что новые — это репетитор Артёму на два месяца.
Вечером Света прислала голосовое. Я включила. Рыдания. Сквозь них — слова:
– Лен, если ты не подпишешь — я пойму, что наша дружба ничего не стоила. Тридцать семь лет — и всё? Из-за денег? Ты даже не попытаешься? Я думала, мы как сёстры. Я ошибалась.
Минута сорок секунд. Рыдания, всхлипы, сморкание.
Я прослушала два раза. Потом положила телефон на стол. Достала из сумки блокнот. Открыла на странице «Света». Двенадцать записей. Сорок семь тысяч. Ни копейки назад.
Потом открыла ящик тумбочки. Ипотечный договор. Двадцать три тысячи в месяц. Ещё двенадцать лет.
Потом посмотрела на дверь Артёмовой комнаты. За дверью тишина — он уже лёг.
Я взяла телефон. Открыла общий чат. Тот самый, где Света написала про «пустое место». Где сердечки, обнимающие смайлики и «держись, мы с тобой».
И записала голосовое. Спокойно. Без крика. Без плача.
– Девочки, раз уж Света вынесла это в чат — я тоже скажу. Тридцать семь лет дружбы. За эти годы я давала Свете деньги двенадцать раз. Могу перечислить даты и суммы — я записывала. Общая сумма — сорок семь тысяч рублей. Ни копейки не вернула. Ни одной. «Через неделю отдам» — двенадцать раз. Сейчас она просит меня стать поручителем по кредиту на девятьсот тысяч. При этом у неё уже есть просрочка по старому кредиту — двести тысяч висят. Она берёт за спиной мужа — Игорь не в курсе. Маникюр за четыре с половиной тысячи — каждые две недели, фотографии в её же соцсетях, можете проверить. Рестораны, сумки, обновочки. Это её право. Но подпись под кредитом — мой риск. У меня ипотека двадцать три тысячи в месяц, зарплата пятьдесят две. Сын-подросток, через два года ЕГЭ. Если Света перестанет платить — банк заберёт мою квартиру. Единственную. Я не подпишу. Не потому что не люблю Свету. А потому что люблю своего сына больше.
Отправила. Положила телефон экраном вниз. Минуту сидела не двигаясь. Потом надела очки и пошла проверять, выключил ли Артём свет.
Чат молчал до утра. Потом Маринка написала: «Ну вы обе погорячились». И всё. Ни сердечек, ни обнимающих смайликов. Юля прочитала и не ответила. Ирка вышла из чата. Наташа написала мне в личку: «Лен, ты права по сути, но зачем при всех?»
Зачем при всех. А «пустое место» — это не при всех? «Некоторые дружат, только пока удобно» — это не при всех?
Света не написала ничего. Ни в чат, ни мне. Голосовое прослушала — я видела галочки. И тишина.
Прошло два месяца. Света не звонит. Не пишет. В общем чате — мёртвая тишина, последнее сообщение — моё голосовое. Никто не пишет, будто чат стал мемориалом.
Две подруги — Наташа и Юля — написали мне отдельно. Обе одно и то же, почти слово в слово: «Лен, ты права по сути, но жёстко ты это сделала». Жёстко. Может, и жёстко. Ирка удалила меня из друзей. Не написала ничего — просто удалила.
Света нашла другого поручителя. Двоюродную сестру, Галю из Рязани. Я узнала от Маринки. Кредит взяла. Ремонт начала. Выкладывает в соцсети фото новой кухни — белый гарнитур, фартук под мрамор, встроенная техника. Красиво. Под фото — комментарии: «Какая молодец!», «Стильно!», «Света, ты заслужила!».
Я листаю, молчу. Маникюр на фото — свежий, стразы, френч. Серёжки — новые. Сорок семь тысяч — так и не вернула.
Артём вчера зашёл на кухню, пока я мыла посуду. Прислонился к косяку.
– Мам, а тётя Света так и не звонит?
– Нет.
– И не позвонит?
– Не знаю, Артём.
Он помолчал. Потом сказал:
– Мам, ты правильно сделала.
Я кивнула. Он ушёл к себе.
Наверное, он прав. А может, и нет. Может, надо было просто сказать «нет» — тихо, спокойно, без чата, без цифр, без блокнота. Отказать и промолчать. Тридцать семь лет — это ведь не просто слова. Это гаражи, выпускной, ночь после развода, бутылка вина и подушка. Это не пустое место. Это и было самое главное место в моей жизни.
Но она написала «пустое место» первой. Она вынесла это в чат первой. Она натравила подруг первой. И я ответила. Может, перегнула. Может, можно было мягче. А может, с человеком, который тридцать семь лет берёт и не отдаёт, мягче — не работает.
Я вынесла грязное бельё подруги в общий чат. Назвала суммы, даты, факты. Тридцать семь лет дружбы — коту под хвост. Надо было просто тихо отказать? Или она сама нарвалась, когда начала давить через подруг?