В пятницу вечером Морозов всегда проверял отчёты сам.
Не потому что не доверял бухгалтерии. Валентина Петровна работала восемь лет, ни разу не ошиблась — или ошибалась так, что он не замечал, что тоже говорит о качестве работы. Просто привычка с девяностых, когда никакой бухгалтерии не было, была только тетрадь в клетку и карандаш. Карандаш до сих пор лежал на столе — потёртый, с обломанным ластиком. Давно был компьютер, давно были программы, карандаш никуда не делся.
Офис пустел к шести. Морозов оставался один — выключал верхний свет, оставлял настольную лампу, раскладывал распечатки. Час, иногда полтора. Потом домой.
В эту пятницу он задержался до девяти.
***
Накладная была обычная. Материалы на объект в Заречном — плиты перекрытия, арматура, крепёж. Сумма средняя, поставщик знакомый. Морозов пробежал глазами — и пошёл дальше. Потом вернулся.
Что-то зацепило. Не цифра — что-то другое. Он взял карандаш, провёл под строчкой поставщика. «ООО Стройснаб-НН». Работали с ними в прошлом году, потом перестали — у тех сменился менеджер, начались задержки. Он сам сказал Димке: больше не берём.
Димка вёл этот объект.
Морозов открыл папку с договорами. Нашёл «Стройснаб-НН» — договор расторгнут в марте. Восемь месяцев назад. Накладная датирована июлем.
Он положил карандаш. Взял телефон, открыл базу — сам завёл систему три года назад, каждая поставка вносится при приёмке. Июль, Заречный, плиты перекрытия. Поставщик — «СМК-Групп». Другое название. Та же сумма.
«Стройснаб-НН» в базе по этому объекту нет.
Морозов сидел и смотрел на экран. За окном — ноябрь, пустая парковка, один фонарь. Где-то внизу сторож гремел воротами.
Он мог ошибиться. Мог перепутать объект. Мог Димка взять у старого поставщика разово, не внёс в базу — бывает, забывают.
Мог.
Морозов открыл следующую папку.
***
Он работал два часа.
Сентябрь — накладная на утеплитель, поставщик «ТеплоСтрой», в базе по этому адресу утеплитель от «Стройкомплекта».
Май.., Февраль — крепёж, «СтройДеталь», в базе по этому объекту крепёж вообще не проходил, объект тогда стоял, работы не было.
Каждый раз — Димкин объект. Димкины накладные. Сумма — каждый раз в пределах ста пятидесяти тысяч. Ровно столько, сколько можно согласовать без подписи Морозова. Ровно столько, чтобы не попасть в реестр крупных закупок.
Знал границу.
Морозов встал. Прошёл к окну. Постоял.
За три года работы он дал сыну самостоятельность постепенно — сначала стройка, потом мелкие закупки, потом объекты целиком. Думал: пусть учится. Думал: доверяю. Думал: он мой сын, зачем проверять каждый шаг.
Зачем проверять.
***
Три года назад Димка позвонил сам — в воскресенье, Морозов ехал на объект.
— Пап, я хотел спросить. Ты не против, если я попробую у тебя?
Морозов тогда не сразу понял.
— В смысле — у меня?
— В компании. Начну с нуля, со стройки. Я серьёзно.
Он помолчал. За окном машины мелькал лес — трасса на Заречный, утро, туман.
— Ты же на экономическом учился.
— Ну и что. Хочу понять, как оно на самом деле.
Как оно на самом деле. Морозов тогда усмехнулся — про себя, не в трубку. Думал: романтика. Думал: поработает месяц на стройке, поймёт, что это не романтика, уйдёт в офис к какому-нибудь дяде считать чужие деньги.
Не ушёл.
Полгода на объектах — с бригадой, в грязи, в мороз. Морозов специально не облегчал. Думал: если уйдёт — не его. Если останется — настоящее. Димка остался. Потом попросился в закупки. Морозов взял.
На первом совещании сын сидел в углу и молчал. Морозов после спросил: почему молчал? Димка сказал: слушал. Морозов кивнул. Подумал: правильно.
Слушал.
Теперь он сидел с распечатками и думал: что ещё тот слушал все эти три года. Что запоминал. Где именно граница, за которую без подписи не пустят.
***
Он вернулся к столу. Открыл ещё одну папку — за прошлый год. Начал листать.
Схема была та же. Только аккуратнее — в прошлом году суммы меньше, интервалы длиннее. Учился. В этом году — увереннее, чаще.
Морозов взял карандаш и начал считать на полях распечатки. Старая привычка — важные цифры считал от руки, не верил компьютеру в таких вещах.
Двести восемьдесят тысяч за прошлый год.
Около четырёхсот — за этот, неполный.
Он смотрел на цифры. Потом на карандаш в руке. Положил его на стол.
Дима.
Не «сотрудник», не «неустановленное лицо» — Дима. Двадцать шесть лет. Рос без него, в основном. Приходил на объекты иногда в детстве — Морозов брал, но был занят, мальчик сидел в углу прорабского вагончика, рисовал что-то. Потом вырос, позвонил сам: хочу в строительство, возьмёшь? Морозов взял. Радовался — и вот.
На стене, над шкафом с папками, висел рисунок в рамке. Экскаватор, кривые колёса, жёлтый ковш. Снизу печатными буквами: ПАПИНА РАБОТА. Дима нарисовал в восемь лет, принёс на день рождения вместо открытки. Морозов повесил тогда же — скорее рефлекторно, не думая. Так и висел шестнадцать лет.
Морозов смотрел на него долго. Потом выключил лампу и вышел.
***
Дома он не спал.
Лежал в темноте и думал — не о деньгах. Деньги были неприятны, но не это было главным. Главным было другое слово, которое он всё время обходил стороной и которое теперь встало посередине.
Зачем.
Не «как посмел» — это он мог сформулировать и отложить. А именно зачем. Зачем Димке полмиллиона рублей, которые он брал по частям, аккуратно, два года, не оставляя явных следов. Не на машину — у него была машина, купили вместе два года назад. Не на квартиру — снимал, Морозов знал адрес. Не на женщину — насколько он знал, девушки не было.
Насколько он знал.
Это было смешно, если бы не было так неприятно. Насколько он знал о собственном сыне. Что он знал вообще — кроме того, что тот хорошо считает сметы и молчит на совещаниях.
Морозов повернулся на другой бок. За окном шёл снег — тихо, без ветра.
Он вспомнил, как Димка пришёл год назад — зашёл в кабинет, сел, помялся. Пап, у мамы что-то со здоровьем. Она не говорит, но я чувствую. Морозов тогда ответил не сразу — был звонок, он поднял трубку, разговаривал минут десять. Когда закончил — Димка уже встал, стоял у двери. Ладно, потом поговорим. Потом не поговорили.
Потом не поговорили.
Он лежал и думал: это одно и то же? Мамино здоровье и полмиллиона? Или два разных дела, которые он сейчас складывает вместе, потому что хочет найти объяснение попроще?
Не знал.
В три ночи встал, пошёл на кухню, поставил чайник. Сидел за столом, пил чай, смотрел в окно.
Димке было девять, когда Морозов взял его на объект первый раз. Суббота, объект в Северном — там заливали фундамент, большой день, все были. Морозов хотел показать: вот как это делается. Думал: запомнит.
Димка запомнил — но не фундамент.
Через несколько лет, уже подростком, сказал как-то вскользь: ты тогда со мной двадцать минут поговорил, потом тебя позвали, и ты ушёл. Я просидел в вагончике четыре часа. Сказал без обиды — просто как факт. Морозов тогда ответил что-то вроде: ну так работа, ты же понимаешь. Димка кивнул. Понял.
Это было плохое слово — понял. Морозов тогда не услышал, насколько плохое.
Сейчас сидел на кухне в три ночи и слышал.
Девять лет, вагончик, четыре часа. Двадцать шесть лет, накладные, два года. Между этим — куча всего, чего Морозов не видел, потому что был занят, потому что объект, потому что сроки. Потому что сам — и остальные пусть тоже сами.
Он встал, вылил остывший чай. Поставил кружку в мойку.
Снег перестал. Двор белый, тихий, следы чьих-то ног к подъезду.
Наталья. Он не звонил ей три года — не было повода, не было желания. После развода общались через Димку, потом Димка вырос и стал передавать меньше. Последний раз она звонила сама — он тогда сказал про страховую. Она сказала: хорошо. Голос был ровный, без упрёка. Это почему-то было хуже упрёка.
Что-то со здоровьем.
Морозов взял телефон. Открыл контакты — «Наталья» без фамилии, без фото. Просто имя. Смотрел на него.
Набирать в три ночи было нельзя. Он закрыл телефон.
Пошёл обратно в кровать.
Спал плохо — урывками, просыпался. каждый раз в голове была одна и та же картинка: накладная, строчка поставщика, цифра в углу. И рядом — Димка в восемь лет с карандашом, рисует экскаватор.
Папина работа.
***
В субботу утром Морозов приехал в офис.
Не за тем, чтобы искать ещё. За прошлые два года он уже посмотрел — картина была понятна. Приехал потому, что дома думалось хуже.
Сел за стол. Взял карандаш — и поймал себя на этом жесте. Привычка. Тридцать лет один и тот же жест, когда нужно думать.
Сам.
Это слово он произносил про себя всю жизнь как что-то хорошее. Сам поднялся, сам построил, сам разобрался. Никого не просил, ни перед кем не прогибался. Гордился этим. Учил этому, или думал, что учил, Димку. В нашей семье сами справляются.
В нашей семье.
Какой семье. Он ушёл, когда мальчику было семь. Жил отдельно, виделись по выходным — через раз, потому что объект, потому что сроки, потому что всегда что-то важнее. Алименты платил. Думал: материально обеспечен, что ещё нужно.
Морозов положил карандаш.
Что-то зашевелилось внутри — неприятное, давнее. Он умел не думать о некоторых вещах. Двадцать лет не думал об одном конкретном годе — о том, почему Наталья подала на развод именно тогда, почему он не удерживал, почему после развода почувствовал не горе, а что-то похожее на облегчение. Он сказал себе тогда: не сошлись характерами. Это была удобная формулировка, и он её принял.
Принял — и не трогал двадцать лет.
Он встал, прошёлся по кабинету. Остановился у окна — серый ноябрьский двор, грязный снег у забора, кран на соседнем объекте.
Позвонить Димке сейчас?
Нет. Не по телефону. И не сейчас — пока он сам не понимает, что скажет. Он всегда так делал: сначала понять самому, потом говорить. Это правильно. Это его метод.
Сам.
Он снова поймал это слово — и на этот раз оно прозвучало иначе. Не как принцип. Как привычка прятаться.
Морозов сел обратно. Взял телефон. Открыл контакт «Наталья».
Десять утра субботы — не три ночи, можно.
Он набрал.
Гудки. Один, два, три.
— Витя? — Голос сонный, удивлённый. — Что случилось?
— Ничего не случилось, — сказал он. — Просто хотел спросить. Как ты?
Молчание. Долгое — она, видимо, пыталась понять, что происходит.
— Нормально, — наконец сказала она . — Витя, ты в порядке?
— В порядке. Наташ. Ты здорова?
Ещё одна пауза. Короче — но другая.
— Откуда ты знаешь?
Морозов закрыл глаза.
Знает.
— Дима сказал, — произнёс он. — Год назад. Я тогда не дослушал.
Наталья молчала. Он слышал её дыхание в трубке — ровное, осторожное.
— Витя, — помолчав, продолжила. — Это не твоя забота.
— Наташ.
— Нет. Правда. Мы справляемся.
Мы.
— Он помогает?
— Да.
— Деньгами?
Пауза. Чуть длиннее, чем нужна для простого «да».
— Витя, не надо.
— Наташа. Деньгами?
— Он твой сын. Не делай из этого...
— Я не делаю, — сказал Морозов. — Я просто спрашиваю.
Она помолчала ещё. Потом:
— Да. Помогает. Не спрашивай как — это его дело.
Не спрашивай как.
Знала, знала. Знала — и молчала. Защищала.
— Хорошо, — сказал он. — Как ты себя чувствуешь?
— Лучше, чем полгода назад.
— Это хорошо.
— Витя. — Голос стал тише. — Ты зачем звонишь?
Он смотрел на карандаш на столе. На рисунок над шкафом.
— Не знаю ещё, — сказал он честно. — Позвонил, и всё.
Она не ответила сразу. Когда заговорила — в голосе было что-то, чего он не слышал давно. Может, никогда.
— Ладно, — сказала Наталья. — Звони.
И отключилась.
Морозов сидел с телефоном в руке. За окном — ноябрь, серо, тихо. Кран на соседнем объекте не работал — суббота.
Он взял карандаш. Повертел в пальцах. Положил.
В понедельник Димка придёт в девять. Сядет на своё место, откроет ноутбук, спросит про объект в Заречном — там сроки горят, он сам говорил в среду.
Морозов пока не знал, что скажет.
Знал одно: карандашом на полях он уже посчитал. Теперь нужно было что-то другое — и это другое не считалось.
КОНЕЦ Главы 1
Спасибо, что дочитали до конца!
Ваше мнение очень важно.
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Они вдохновляют на новые рассказы!
Наши ФАВОРИТЫ:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!