Мужу позвонили из банка — оказалось, у нас кредит, о котором я не знала. Сумма — мой годовой доход
Звонок был в два часа дня. Я работала из дома — Соня в школе, Костя на объекте, тишина, ноутбук, методички. Телефон зазвонил на домашний — старый номер, мы его почти не используем, только для доставок и родителей.
– Здравствуйте, могу я поговорить с Константином Сергеевичем?
– Его нет дома. Я жена. Что-то случилось?
– Это банк. У вас просрочка по кредиту три дня. Напоминаем о необходимости внести платёж.
Я не поняла. Какой кредит? У нас нет кредитов. Ипотеку закрыли в прошлом году — досрочно, я сама носила справку о закрытии в МФЦ. Больше ничего. Мы не берём в долг. Принципиально. Это наше правило — копим, откладываем, не залезаем.
– Вы ошиблись номером, – сказала я. – У нас нет кредита.
– Кредитный договор на имя Константина Сергеевича, оформлен в августе две тысячи двадцать пятого года. Сумма — один миллион двадцать тысяч рублей. Срок — пять лет. Ежемесячный платёж — двадцать три тысячи четыреста рублей. Просрочка — три дня.
Миллион двадцать тысяч.
Мой годовой доход — восемьдесят пять тысяч в месяц. Методист онлайн-школы, удалёнка, стабильно, но не много. Восемьдесят пять умножить на двенадцать — миллион двадцать.
Мой годовой доход.
– Я перезвоню, – сказала я и повесила трубку.
Руки тряслись. Я стояла в коридоре, смотрела на телефон. Номер банка — настоящий, я проверила. Не мошенники. Не развод. Настоящий банк, настоящий звонок, настоящий кредит.
Которого я не знала.
Восемь месяцев. Август — это восемь месяцев назад. Восемь месяцев Костя платил по двадцать три тысячи в месяц. Сто восемьдесят семь тысяч уже ушло. И я — не знала.
Мы женаты одиннадцать лет. Соне — девять. Я веду семейный бюджет — таблица в гугл-доках, все доходы, все расходы, всё прозрачно. Костя скидывает зарплату, я распределяю: ипотека была, коммуналка, еда, Сонина школа, откладываем. Всё — вместе. Всё — открыто.
Или я так думала.
Я пошла в кабинет. Костин ящик — он не закрывает на ключ, никогда, зачем. Документы, старые договоры, гарантийные талоны. Я рылась — как воровка, как следователь, как жена, которая ищет подтверждение измены.
Нашла.
Папка, тонкая, серая. Кредитный договор. Банк, логотип, подпись Кости внизу — знакомый почерк, закорючка вместо «С». Август две тысячи двадцать пятого. Один миллион двадцать тысяч рублей. Цель кредита — «на личные нужды».
Личные нужды.
Миллион — на личные нужды.
Я села на пол, прямо там, у ящика. Держала договор в руках и смотрела на цифры. Двадцать три четыреста в месяц. Пять лет. Проценты — четырнадцать годовых. Общая переплата — четыреста с чем-то тысяч.
Я вспоминала август. Что было в августе? Костя задерживался на работе — говорил, проект сложный. В сентябре был напряжённый — я думала, устал. В октябре его мать легла в больницу — онкология, обследования, операция в ноябре. Я думала — это стресс из-за матери.
Мать.
Татьяна Павловна. Шестьдесят семь лет. Опухоль нашли летом. Операция была в ноябре, химиотерапия зимой, сейчас — ремиссия, наблюдение. Мы ездили к ней каждые выходные. Я готовила бульон, Соня рисовала открытки. Костя молчал в машине, я думала — переживает.
А он — выплачивал кредит.
Я не знала, сколько стоило лечение. Не спрашивала. Костя сказал — «не волнуйся, ОМС покрывает». Я поверила. Почему бы не поверить мужу?
Потому что он врёт. Восемь месяцев врёт. И платит двадцать три тысячи из зарплаты, которую, я думала, мы тратим вместе.
Я сидела на полу до четырёх. Потом встала. Умылась. Пошла за Соней в школу. Забрала, привела домой, покормила, посадила за уроки. Всё — на автомате. Внутри — пусто. Как будто вынули что-то, что держало всё вместе.
Костя вернулся в семь.
Я сидела на кухне. Договор лежал на столе. Соня была в комнате, делала математику.
Он вошёл, увидел бумаги. Замер в дверях.
– Оля...
– Что это? – спросила я.
Он не ответил. Подошёл к столу. Посмотрел на договор — как будто впервые видел. Потом — на меня.
– Из банка звонили, – сказала я. – Просрочка три дня. Ты был в командировке, забыл.
– Оля, я могу объяснить.
– Миллион двадцать тысяч, – сказала я. – Мой годовой доход. Объясни.
Он сел напротив. Руки на столе, сцепленные. Смотрел на свои пальцы.
– Мама, – сказал он. – Лечение.
– ОМС покрывает, ты сказал.
– Частично. Операцию — да. Но химия — не та, что по квоте. Врач сказал — есть препараты лучше, современные, меньше побочек. Платные. И реабилитация — санаторий, восстановление. Это всё — не ОМС.
– Сколько?
– Восемьсот с чем-то — лечение. Остальное — на долги, которые накопились, пока она болела. Она не работает полгода, пенсия маленькая. Я закрыл коммуналку за неё, кредитку её погасил.
Я молчала. Он говорил — быстро, сбивчиво, как будто боялся, что перебью.
– Я думал — выплачу сам. Ты и так устаёшь — работа, Соня, дом. Не хотел ещё это вешать. Мама просила не говорить тебе — ей стыдно, что она обуза. Я думал — зачем тебе знать? Справлюсь сам, ты не заметишь.
– Не замечу? Миллион?
– Я платил из своей зарплаты. То, что оставалось — отдавал в общий бюджет. Ты не видела разницы.
Я видела. Теперь — видела. Последние месяцы он отдавал меньше. Я думала — задержки на работе, проект сложный. Закрывала разрыв из своих. Не спрашивала.
– Одиннадцать лет, – сказала я. – Одиннадцать лет я думала, что у нас всё общее. Что мы — вместе. Что ты мне говоришь правду.
– Я хотел как лучше.
– Как лучше? Ты решил за меня, Костя. Что мне знать, что нет. Что я выдержу, что не выдержу. Ты не спросил. Ты не посоветовался. Ты просто — взял миллион и молчал восемь месяцев.
Он поднял глаза.
– Это моя мать. Мой долг. Я должен был справиться сам.
– Мы — семья. Твоя мать — моя свекровь. Одиннадцать лет я езжу к ней на праздники, варю ей бульон, Соня рисует ей открытки. Это не «твоё». Это — наше. Было наше. Пока ты не решил, что я — не часть этого.
Он молчал. Я тоже. За стеной Соня считала вслух — «семью восемь — пятьдесят шесть».
– Я не хотел тебя расстраивать, – сказал он тихо.
– Ты меня исключил. Не расстроил — исключил. Из решений. Из нашей жизни. Это не про деньги, Костя. Миллион — выплатим. Как-нибудь. Это про доверие. Про то, что ты восемь месяцев смотрел мне в глаза и молчал. Каждый день. Каждый вечер. Ложился рядом — и молчал.
Он закрыл лицо руками.
– Прости.
– Я не знаю, могу ли.
Я встала. Пошла в комнату. Собрала сумку — бельё, зарядка, книжка. Он стоял в дверях кухни, смотрел.
– Ты куда?
– К Лене. На пару дней. Мне нужно подумать.
– Оля, пожалуйста...
– Я не ухожу. Но я не могу сейчас делать вид, что всё нормально. Ты принял решение за двоих — теперь дай мне принять своё.
Соня вышла из комнаты.
– Мам, ты куда?
– К тёте Лене, зайка. На пару дней. Поработаю там. Папа побудет с тобой.
– А почему?
– Так нужно, – сказала я. И поцеловала её в макушку.
Три дня у Лены. Она не спрашивала — я сама рассказала на второй вечер. Она слушала, качала головой, сказала: «Он дурак. Но не подлец». Я не знала, что хуже.
Я думала — три дня. О миллионе, который теперь — наш. О Татьяне Павловне, которая не знает про кредит. О Косте, который хотел защитить — и исключил. О себе, которая не заметила восемь месяцев.
Он писал каждый день. Не оправдания — просто: «Как ты?» «Соня скучает». «Я люблю тебя». Я отвечала коротко. Не потому что злилась — потому что не знала, что сказать.
На третий день я вернулась.
Костя сидел на кухне. Похудел за три дня — или мне показалось. Соня бросилась обнимать — «мама приехала!». Я обняла её, потом — его. Коротко, формально. Но обняла.
Мы сели вечером, после Сониного отбоя. Я открыла таблицу бюджета. Он достал договор.
– Давай вместе, – сказала я. – Если уж платить — то вместе. Прозрачно. Каждый месяц — вижу, сколько ушло, сколько осталось.
Он кивнул.
– Отпуск в этом году — отменяем. Расходы — режем. Соне — объясним, что экономим.
Он кивнул снова.
– И ещё. Я расскажу Татьяне Павловне.
– Оля...
– Не для того, чтобы её обвинить. Для того, чтобы она знала. Она имеет право. Как и я имела.
Он помолчал. Потом:
– Хорошо.
Я рассказала свекрови через неделю. Аккуратно, без обвинений. Она плакала. Говорила: «Простите меня, Олечка, я не знала, я бы не позволила». Я сказала: «Вы ни в чём не виноваты. Это между мной и Костей».
Она обняла меня. Крепко, по-матерински. Впервые за одиннадцать лет — так.
Прошло четыре месяца. Август.
Мы выплачиваем вместе. Каждый месяц — двадцать три четыреста из общего бюджета. Осталось три с половиной года и семьсот восемьдесят тысяч. Отпуска не было — ездили к маме на дачу, Соня купалась в речке. Она не спрашивала, почему не море. Мы не объясняли.
Татьяна Павловна в ремиссии. Раз в три месяца — обследования, пока — чисто. Она звонит каждую неделю, говорит: «Олечка, спасибо, что не бросила моего дурака». Я говорю: «Не за что».
Доверие — не знаю.
Иногда смотрю на него и думаю: а что ещё я не знаю? Какие ещё папки в ящике? Какие ещё «личные нужды»? Какие ещё решения он принял за меня, «чтобы не грузить»?
Иногда — обнимаю его ночью и думаю: он хотел защитить. Не от меня — от боли. Он видел, как я устаю, и не хотел добавлять. Он ошибся. Но не предал.
Или предал? Где граница между «защитил» и «обманул»? Между «не хотел грузить» и «не доверял, что справлюсь»?
Я не простила. Не в том смысле, что злюсь каждый день. В том, что — не забыла. Это лежит между нами, как договор в сером папке. Мы не говорим об этом. Но оно — есть.
Он взял миллион на лечение матери. Не на игры, не на другую женщину, не на машину. На мать. Чтобы она жила. Чтобы химия была лучше. Чтобы боли было меньше.
В его голове — это забота. В моей — это решение, из которого меня вычеркнули.
Кто прав?
Может — никто. Может, любовь — это когда один хочет защитить, а второй хочет знать. И оба правы. И оба делают больно. И оба потом сидят на кухне, смотрят в таблицу бюджета и думают: как мы здесь оказались?
Миллион выплатим. Три с половиной года — не вечность. Соня пойдёт в шестой класс, потом в седьмой, потом — подростком будет, ей не до наших кредитов.
А доверие?
Не знаю.
Пока — платим. Пока — вместе. Пока — этого достаточно.
Пока.
***
Вам понравится: