Валентина Георгиевна стояла в очереди передо мной. В «Магните» на Речной. Я забежала после смены – молоко, хлеб, яйца. Стандартный набор, каждый вечер, на автомате. Увидела её и не сразу узнала – она поправилась, покрасилась. Но она меня узнала первой.
– Люда! Людочка, привет! Сто лет! Как Костя? Устроился куда-нибудь?
Я держала пакет молока. Два процента, восемьдесят шесть рублей.
– В смысле – устроился?
Валентина Георгиевна моргнула. Потом прижала ладонь ко рту.
– Ой. Ты не знаешь.
– Чего не знаю?
Она отвела меня к стеллажу с крупами. Говорила быстро, полушёпотом. Костю уволили. По сокращению. Одиннадцать месяцев назад. Отдел снабжения закрыли, его и ещё четверых – под расчёт. Валентина Георгиевна тогда работала в бухгалтерии, оформляла документы.
– Я думала, ты знаешь. Он выходное пособие получил, три оклада. Я сама переводила.
Три оклада. Я стояла и считала. Его оклад – восемьдесят шесть тысяч. Три оклада – двести пятьдесят восемь. Плюс отпускные, компенсация. Я не знала ни о каких деньгах. Он приносил домой сорок пять тысяч каждый месяц. Как обычно. Говорил – «зарплату задерживают, получаю частями». Я не проверяла. Пятнадцать лет не проверяла. Зачем проверять мужа?
Молоко я купила. Хлеб и яйца тоже. Дошла до дома, поднялась на четвёртый, открыла дверь. Костя сидел на диване в домашних штанах. Телевизор. Футбол. Пиво – безалкогольное, он пьёт только безалкогольное, «слежу за здоровьем».
– Привет, – сказал он. – Устала?
– Угу.
Я поставила пакет на кухне. Разбила два яйца на сковородку. Руки работали. Голова – нет. Голова стояла. Как зависший компьютер, когда слишком много вкладок открыто.
Одиннадцать месяцев. Каждое утро он вставал в семь. Брился, надевал рубашку, брюки, ботинки. Брал портфель – чёрный, кожаный, подарок на сорокалетие. Целовал меня. «Пока, Люд, я на работу». Выходил. Возвращался в семь вечера. «Устал, день тяжёлый. Начальник достал». Ужинал, смотрел телевизор, ложился. Каждый день. Одиннадцать месяцев. Триста тридцать дней.
Триста тридцать раз надел рубашку. Триста тридцать раз взял портфель. Триста тридцать раз вышел за дверь. И ни разу – на работу.
Я положила яичницу на тарелку. Позвала Гришу. Он прибежал – восемь лет, голодный, съел за минуту. Аня – тринадцать, делала уроки, крикнула «не хочу». Обычный вечер. Как все предыдущие триста тридцать.
Ночью я лежала и слушала, как он дышит. Ровно. Спокойно. Как человек, у которого всё в порядке. А у меня внутри – как пустая каталка в коридоре реанимации: холодная, металлическая, и грохочет при каждом повороте.
Утром он встал в семь. Я притворилась, что сплю. Слышала – бритва, вода, шкаф. Шорох рубашки. Щелчок портфеля. Шаги к двери.
– Пока, Люд, я на работу.
Дверь закрылась.
Я открыла глаза. Потолок. Трещина от угла – старая, мы собирались заделать при ремонте. При ремонте, на который я взяла кредит. Сто восемьдесят тысяч. Под четырнадцать процентов. На три года. Потому что «на зарплату не хватает, Люд, ты же видишь».
Я вижу. Теперь – вижу.
После обеда, когда дети ушли в школу, я села за компьютер. У нас общий ноутбук. Пароль от его банковского приложения я знала – он при мне вводил, не скрывал. Дата рождения Ани, задом наперёд.
Открыла. Два счёта. Один – карта, на которую он «получал зарплату». Баланс – три тысячи двести. Второй – накопительный. Я о нём не знала. Баланс – четырнадцать тысяч.
Четырнадцать тысяч. Я нажала «история операций». Загрузилось. Я пролистала.
Год назад – поступление выходного пособия: двести пятьдесят восемь тысяч. Отпускные: девяносто четыре. Компенсация за неиспользованный отпуск: сорок восемь. Ещё были накопления – он копил, оказывается. Двести сорок тысяч на депозите. Я не знала. Итого – шестьсот сорок тысяч.
Шестьсот сорок тысяч рублей. Одиннадцать месяцев назад.
Сейчас – четырнадцать.
Шестьсот двадцать шесть тысяч испарились. Я начала считать – куда.
Переводы на его карту – по сорок пять тысяч в месяц. Одиннадцать раз. Четыреста девяносто пять тысяч. Это то, что он «приносил домой» как зарплату. Из собственных накоплений. Каждый месяц снимал с депозита сорок пять, переводил на карту, отдавал мне. Симуляция зарплаты. Идеальная.
Остальное – траты по карте. Я стала читать. «Бургер Кинг» – четыреста двадцать. «KFC» – триста семьдесят. «Кофе Хаус» – двести девяносто. «Теремок» – пятьсот десять. «Вок энд ролл» – шестьсот восемьдесят. Каждый день. Иногда дважды. Завтрак – кофе и булка. Обед – бургер или лапша. Иногда – кино. «Синема Парк» – четыреста, пятьсот, шестьсот. Дневные сеансы. В рабочее время.
Двадцать тысяч в месяц на фудкорт. Плюс мелочи – зарядка для телефона, чехол, носки в «Фикс Прайсе». Мелочи, но за одиннадцать месяцев набежало – сто тридцать одна тысяча. На фудкорте. В торговом центре. Пока я ставила капельницы в поликлинике за тридцать восемь тысяч.
Я закрыла ноутбук. Посидела. Встала. Выпила воды. Стакан – сухой, руки – сухие. Всё сухое. Как будто из меня выкачали всю влагу и оставили один скелет.
Сто восемьдесят тысяч кредита. Я взяла их в апреле. Через пять месяцев после его увольнения. Ремонт – потолки, обои, ванная, плитка. Он сказал: «Люд, нам не хватает. Давай кредит? Я добавлю с зарплаты». Я поехала в банк. Оформила. Под четырнадцать процентов. Переплата за три года – сорок семь тысяч.
А у него на депозите в тот момент лежало – я посчитала по датам – триста восемьдесят тысяч. Триста восемьдесят. Он мог заплатить за ремонт без всякого кредита. Дважды. И ещё бы осталось. Но он сказал «нам не хватает». И я пошла в банк. Медсестра с зарплатой тридцать восемь тысяч – оформлять кредит под четырнадцать процентов. Потому что муж сказал – не хватает.
Неделю я молчала. Ходила на смены, возвращалась, готовила ужин. Он приходил «с работы», ел, смотрел телевизор. «День тяжёлый, начальник опять с отчётами». Какой начальник? Какие отчёты? Он сидел на фудкорте с бургером и кофе. В рубашке. С портфелем. Одиннадцать месяцев.
Я смотрела на него за ужином и думала – как? Как можно каждый день надевать рубашку, выходить из дома, ехать в торговый центр, сидеть восемь часов за столиком и возвращаться? Каждый день. Триста тридцать раз. Без единого сбоя. Без единой ошибки. Он ни разу не проговорился. Ни разу не забыл надеть ботинки. Ни разу не вернулся слишком рано. Идеальная система. Как смена в поликлинике – только вместо больных – лоток с картошкой фри.
В среду Аня подошла ко мне вечером. Дети уже легли, Костя был в душе. Она стояла в пижаме, босиком, мяла край футболки.
– Мам, я хочу тебе сказать.
– Что, солнце?
– Я видела папу. Две недели назад. В «Мега Молле». На третьем этаже, где еда.
Я замерла.
– Мы с Настей после школы заходили – нам проект по ИЗО, клей покупали. И я увидела папу. Он сидел за столом. С кофе. В рубашке, с портфелем. Я хотела подойти, но потом подумала – может, он на обеде. С работы. Но мам, – она посмотрела на меня, – его работа на другом конце города. Зачем ему обедать в «Мега Молле»?
Тринадцать лет. Умная. Внимательная. Заметила. Две недели носила это в себе. Две недели думала – сказать или нет.
– Мам, он каждый день туда ходит? Вместо работы?
Я обняла её. Крепко. Прижала к себе. Она пахла зубной пастой и шампунем. Тринадцать лет и взрослый вопрос, на который я не знала, как ответить.
– Я разберусь, солнце. Иди спать.
Она ушла. Я стояла в тёмном коридоре. За стеной шумела вода – Костя принимал душ. Мыл руки, которыми целый день держал стакан с кофе. Тёр спину, которая целый день облокачивалась на пластиковый стул фудкорта. Чистый, выбритый, в рубашке. С портфелем. Как на работу. Только без работы.
Аня видела. Моя дочь видела. И молчала. Потому что не хотела верить. Потому что папа не может просто так сидеть в торговом центре. Папа же работает. Папа содержит семью. Папа устаёт. У папы «тяжёлый день» и «начальник с отчётами».
Я решила в ту ночь. Не утром – ночью. Лежала и знала точно, что сделаю. Как маршрут – от точки А к точке Б. Без остановок.
В пятницу я отпросилась с обеденной смены. Сказала старшей – семейные обстоятельства. Она кивнула. Медсёстры не задают лишних вопросов – мы привыкли к чужой боли, мы знаем, как она выглядит.
Я доехала до «Мега Молла» к двенадцати. Вошла через центральный. Эскалатор на третий этаж. Фудкорт. Большой, светлый. «Бургер Кинг», «KFC», «Теремок», «Кофе Хаус». Столики – белые, пластиковые. Народу мало – будний день, полдень.
Я увидела его сразу. Дальний столик, у окна. Рубашка голубая – та, которую я гладила вчера вечером. Брюки серые. Ботинки чёрные. Портфель стоит на соседнем стуле – как пассажир, который занял место. Перед ним – поднос. Кофе в бумажном стакане. Булочка. Телефон в руке – листает что-то.
Он сидел ровно. Спокойно. Как человек на рабочем месте. И в каком-то смысле – это и было его рабочее место. Одиннадцать месяцев. Каждый день. С девяти до шести. Фудкорт «Мега Молла», дальний столик, у окна.
Я подошла. Он не видел – смотрел в телефон. Я поставила свою сумку на стол. Рядом с его подносом.
Он поднял голову.
Лицо. Я буду помнить это лицо до конца жизни. Сначала – непонимание. Потом – узнавание. Потом – ужас. Настоящий, белый, как халат, в котором я хожу каждый день. Глаза расширились. Рот открылся. Кофе в руке качнулся – не пролил, но чуть не пролил. Пальцы побелели.
– Лю... Люда?
Я села напротив. Положила руки на стол. Достала из сумки распечатку. Одну страницу. Выписка по накопительному счёту. Наверху – шестьсот сорок тысяч. Внизу – четырнадцать. Между ними – одиннадцать месяцев жизни.
Положила перед ним. Рядом с кофе и булочкой.
– Одиннадцать месяцев, – сказала я. Голос ровный. Как когда объясняю пациенту про капельницу – спокойно, чётко. – Шестьсот сорок тысяч. Осталось четырнадцать. Я взяла кредит на ремонт – сто восемьдесят тысяч, под четырнадцать процентов – потому что ты сказал «не хватает». А у тебя в тот момент было триста восемьдесят на счёте. Ты мог заплатить дважды. Но ты сказал «не хватает», и я пошла в банк. Медсестра с зарплатой тридцать восемь тысяч. Оформлять кредит.
Он смотрел на бумагу. Не на меня. На цифры.
– Люд, я могу объяснить.
– Можешь. Объясни. Зачем ты каждый день надевал рубашку. Брал портфель. Целовал меня. Говорил «я на работу». И ехал сюда. На фудкорт. Пить кофе за триста рублей. Одиннадцать месяцев. Триста тридцать дней. Объясни.
Он молчал. Булочка остывала на подносе. Мимо прошла женщина с ребёнком – малыш нёс мороженое и смеялся. Обычный день. Обычный торговый центр. И мой муж за столиком, пойманный.
– Мне было стыдно, – сказал он. Тихо. Почти шёпотом. – Меня сократили. Я искал. Первые два месяца – реально искал. Рассылал резюме, ходил на собеседования. Никуда не взяли. А потом... привык. Утром встал, оделся и поехал. Как на работу. Только сюда. Сижу. Смотрю в телефон. Потом еду домой. Говорю – «день тяжёлый». И так каждый день. Я не мог тебе сказать.
– Не мог – или не хотел?
– Не мог. Ты работаешь. На двух сменах. Устаёшь. Я не мог прийти и сказать – «Люд, меня уволили, я теперь никто». Не мог.
– Но деньги мог тратить. Двадцать тысяч в месяц на фудкорт. Мог. И кредит мне оформить – мог. И врать каждый день – мог.
Он опустил голову. Руки на столе – плоские, неподвижные. Портфель на соседнем стуле. Пустой, наверное. Внутри, наверное, ничего. Или бутылка воды и зарядка для телефона. Одиннадцать месяцев носить пустой портфель.
Мне стало больно. Не за себя – на секунду. За него. Потому что это – страшно. Каждый день вставать и идти в никуда. Одеваться, бриться, надевать ботинки – и идти в торговый центр. Сидеть среди чужих людей с кофе и притворяться, что ты – на месте. Что ты – кому-то нужен. Что день – не пустой.
На секунду стало больно. А потом я вспомнила кредит.
– Сто восемьдесят тысяч, – сказала я. – Переплата – сорок семь. Три года я буду выплачивать деньги, которые ты мог отдать из своих. Три года. Каждый месяц – семь тысяч триста. С моей зарплаты. С тридцати восьми тысяч. Семь триста – это пять смен, Костя. Пять смен на ногах, с капельницами, с чужой болью. Я каждый месяц буду отдавать пять своих смен за кредит, который не нужно было брать.
Он молчал.
– И Аня тебя видела, – сказала я. – Две недели назад. Здесь. С кофе. В рубашке. Тринадцать лет, Костя. Она две недели носила это в себе и не знала, как мне сказать. Тринадцатилетняя девочка знала то, что ты скрывал от меня одиннадцать месяцев.
Он вздрогнул. Первый раз за весь разговор – по-настоящему. Как от удара.
– Аня?
– Аня. Подошла ко мне в среду и спросила: «Мам, папа каждый день туда ходит? Вместо работы?» Я не знала, что ответить. Потому что – да. Каждый день. Вместо работы.
Кофе остыл. Булочка лежала нетронутая. Он сидел, опустив голову, и я видела – он плачет. Не громко, не с рыданиями. Просто – мокрое лицо и ни звука. Как дети плачут, когда боятся, что услышат.
Мне было его жалко. Правда. Пятнадцать лет вместе. Я знала этого человека – не этого, на фудкорте, а того, который чинил кран по воскресеньям и носил Гришу на плечах. Того, который вставал в шесть и ехал на завод через весь город. Того – было жалко.
Этого – нет.
Я встала.
– Я вызову слесаря. Замок поменяю сегодня.
Он поднял голову. Мокрые глаза, красные, растерянные.
– Люд, подожди...
– Твои вещи я сложу в коридоре. Заберёшь, когда привезёшь ключи.
– Куда я пойду?
– Не знаю, Костя. Одиннадцать месяцев ты каждый день куда-то ходил. Найдёшь.
Я забрала сумку. Развернулась. Пошла к эскалатору. Не оглянулась. Знала – если оглянусь, увижу его за столиком, с пустым портфелем и остывшим кофе. И мне станет жалко. А жалко – нельзя. Потому что жалко – это ещё одиннадцать месяцев. Ещё один кредит. Ещё одна ночь рядом с человеком, который утром наденет рубашку и поедет на фудкорт.
Нет.
Дома я вызвала слесаря. Пришёл через час. Поменял замок. Тысяча шестьсот. Пока он работал, я сложила Костины вещи. Два чемодана. Коробка с обувью. Куртка. Портфель оставался с ним – в «Мега Молле».
Гриша пришёл из школы, увидел чемоданы в коридоре.
– Мам, мы переезжаем?
– Нет, солнце. Папа переезжает.
– Куда?
– Пока не знаю.
Он подумал и пошёл делать уроки. Восемь лет. Принял. Дети принимают быстрее, чем взрослые. Мы цепляемся – они отпускают.
Аня пришла позже. Увидела чемоданы. Посмотрела на меня. Не спросила ничего. Просто подошла, обняла и ушла в свою комнату.
Костя приехал вечером. Стоял перед закрытой дверью. Позвонил. Я открыла. Он увидел чемоданы. Увидел новый замок. Увидел мои глаза.
– Люд...
– Ключи, – сказала я.
Он достал связку. Отцепил наш ключ. Протянул. Старый, бесполезный – замок уже другой.
– Я каждый день чужую боль терплю, – сказала я. – Каждый день. Восемь часов. Капельницы, уколы, давление, перевязки. Чужую боль – терплю. Свою – не буду.
Он взял чемоданы. По одному – в каждую руку. Коробку с обувью поставил на чемодан, прижал подбородком. Как грузчик. Как человек, который несёт всё, что у него осталось.
Дверь закрылась. Я стояла в коридоре. Запах его одеколона ещё висел – «Олд Спайс», синий, я покупала каждые три месяца. Тридцатого у него заканчивался. Я бы купила. Теперь – не куплю.
Прошло два месяца. Костя живёт у брата в Подольске. Звонит детям – Грише каждый день, Ане – через день. Она берёт трубку, но говорит коротко. «Нормально, пап. Да, уроки. Пока». Тринадцать лет – и короткое «пока».
Он устроился. На самом деле. Грузчиком на склад. Сорок тысяч. Не снабженец – грузчик. Мне написал один раз: «Люд, я работаю. По-настоящему. Можно увидеться?» Я не ответила. Пока – не ответила. Может, потом.
Кредит плачу. Семь триста в месяц. Сорок три месяца осталось.
Подруга Оксана сказала: «Люд, он же не изменял. Не пил. Не бил. Человеку было плохо, он не справился. Может, депрессия. Может, надо было помочь, а не выгонять». Мама сказала: «Правильно. Врун – хуже вора. Вор хотя бы не притворяется, что ходит на работу». Сестра сказала: «Мне его жалко. Но тебя – жальче. Ты же кредит платишь за его враньё».
А я сижу вечером на кухне после смены и считаю. Тридцать восемь минус семь триста – тридцать тысяч семьсот. На троих. На месяц. Без его сорока пяти. Без его «зарплаты», которая была не зарплатой. Без рубашки, портфеля и «день тяжёлый, начальник достал».
Без кофе за триста рублей на фудкорте.
Скажите честно – перегнула? Он ведь не пил, не гулял, не бил. Просто врал. Каждый день. Одиннадцать месяцев. Рубашка, портфель, «я на работу». Стоило выгонять – или надо было помочь?
***
Вас может заинтересовать: