Рецепт был правильный. Это важно. Не поддельный, не просроченный, не чужой. Мой рецепт, на моё имя, выписанный моим врачом, в моей поликлинике, три дня назад.
Феназепам. Транквилизатор. Рецептурный препарат, строгий учёт, розовый бланк. Мне его выписали после того, как я две недели не спала. Совсем не спала — час, полтора, потом лежишь и смотришь в потолок до шести утра. После развода, после переезда, после всего.
Врач — Елена Владимировна, невролог, пятнадцать лет стажа — посмотрела на меня, на мои руки, которые тряслись, на мои глаза, которые не закрывались, и сказала: «Наташа, вам нужно поспать. Хотя бы неделю. Нормально поспать. Потом — разберёмся».
Выписала рецепт. Объяснила: принимать на ночь, по полтаблетки, не больше десяти дней. Строго. Я кивала. Записывала. Понимала.
Рецепт — розовый бланк, номер, печать, подпись. Всё по форме.
Аптека — «Ригла», на углу Ленина и Мира, три минуты от дома. Я зашла в четверг, около шести вечера. Народу — человек пять. Очередь двигалась быстро.
Фармацевт — женщина лет пятидесяти пяти. Крупная, в белом халате, очки на цепочке. Бейджик — «Тамара Николаевна». Лицо — строгое, губы сжаты. Из тех, кто смотрит на тебя и сразу решает — виноват.
Я протянула рецепт.
— Феназепам, пожалуйста.
Тамара Николаевна взяла бланк. Посмотрела. Повернула к свету. Посмотрела ещё раз. Потом — на меня.
— Это вам выписали?
— Да.
— Зачем?
Я не поняла вопрос.
— В смысле — зачем?
— Зачем вам феназепам?
Я смотрела на неё. Она смотрела на меня. За мной — очередь, четыре человека. Все — слышали.
— У меня бессонница, — сказала я. — Врач выписал.
— Бессонница, — повторила Тамара Николаевна. Голос — громкий, не стесняется. — А вы пробовали валерьянку?
— Простите?
— Валерьянку. Или пустырник. Или чай с мятой на ночь. Пробовали?
Я стояла у кассы аптеки с рецептом в руке, и фармацевт спрашивала меня — пробовала ли я чай с мятой.
— Я пробовала всё, — сказала я. — Валерьянку, пустырник, мелатонин, глицин, ново-пассит. Две недели. Не помогло. Поэтому врач выписал феназепам.
— Феназепам — это не витаминка, — Тамара Николаевна смотрела на меня поверх очков. — Это серьёзный препарат. Вызывает зависимость. Вы в курсе?
— В курсе.
— И всё равно хотите?
Хочу. Она спросила — хочу ли я.
Я не хочу феназепам. Я хочу спать. Я хочу закрыть глаза и не видеть потолок до шести утра. Я хочу проснуться утром и не чувствовать, что меня переехал грузовик. Я хочу нормально работать, нормально думать, нормально жить. Феназепам — не хочу. Но он — единственное, что осталось.
— Да, — сказала я. — Хочу.
Тамара Николаевна вздохнула. Громко, показательно. Так вздыхают, когда хотят, чтобы весь мир услышал, как им тяжело.
— Молодёжь, — сказала она. — Чуть что — сразу таблетки. Раньше люди работали, уставали, ложились и спали. А теперь — феназепам подавай.
Молодёжь. Мне тридцать восемь лет. Я — не молодёжь. Я — учитель, мать-одиночка, женщина после развода, которая две недели не спит. Но для неё — молодёжь. Потому что хочу таблетку.
Очередь за мной — молчала. Четыре человека. Стояли и слушали, как меня отчитывают. Как школьницу. За то, что я пришла с рецептом в аптеку.
— Тамара Николаевна, — сказала я. — У меня есть рецепт. Он — правильный. Выписан врачом. Вы обязаны продать мне препарат. Пожалуйста, сделайте это.
Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:
— Обязана? Вы мне ещё указывать будете?
— Я не указываю. Я прошу.
— Просите — в поликлинике. Там пусть вам выписывают что хотите. А я — здесь двадцать три года работаю. И я вижу, кому нужен феназепам, а кому — нет.
— И кому — нужен?
— Тем, у кого реальные проблемы. А не тем, у кого бессонница от телефона.
От телефона. Она решила, что моя бессонница — от телефона. Потому что — молодёжь. Потому что — смотрю в экран. Потому что — не настоящая проблема.
Я стояла и чувствовала, как внутри что-то поднимается. Не злость. Другое. Усталость. Огромная, тяжёлая усталость. От того, что нужно объяснять. Доказывать. Просить. За то, что мне положено по закону.
— Тамара Николаевна, — сказала я тихо. — Мой муж ушёл четыре месяца назад. К другой женщине. Я осталась одна с ребёнком. Мне пришлось переехать — из своей квартиры в съёмную. Я работаю учителем, зарплата — тридцать четыре тысячи. Я не сплю две недели. Не потому что телефон. Потому что не могу. Закрываю глаза — и всё начинается заново. Всё, что было, всё, что сказал, всё, что я сделала не так. И так — до утра. Каждую ночь.
Очередь — молчала. Тамара Николаевна — молчала. Я продолжала.
— Я не наркоманка. Не алкоголичка. Не истеричка. Я — обычная женщина, у которой развалилась жизнь. И я пришла в аптеку с рецептом, выписанным врачом. Не за валерьянкой — потому что валерьянка не помогает. За феназепамом — потому что мне нужно поспать. Хотя бы неделю. Чтобы потом — жить дальше.
Тишина.
Тамара Николаевна сняла очки. Положила на прилавок. Смотрела на меня.
— Я не должна вам это рассказывать, — сказала я. — Это — моя жизнь. Моя боль. Не ваше дело. Но вы заставили. Вы стояли тут и допрашивали меня при всех — зачем мне таблетка. Как будто я — преступница. Как будто я пришла украсть. Я пришла — купить. С рецептом. По закону.
Тамара Николаевна взяла рецепт. Молча. Повернулась к полкам. Нашла упаковку. Пробила.
— Триста двадцать рублей, — сказала она. Голос — тихий, не такой, как раньше.
Я заплатила. Взяла упаковку. Чек.
— Спасибо, — сказала я.
И вышла.
На улице было холодно. Декабрь, темно, фонари. Я стояла у входа в аптеку и держала маленькую коробочку. Феназепам. Двадцать таблеток. Десять дней — если по две. Десять дней нормального сна.
Руки тряслись. Не от холода — от всего.
Я не заплакала. Я давно не плачу. Разучилась после развода. Но внутри — было мокро. Тяжело. Как будто наглоталась воды и не можешь выдохнуть.
Вечером я приняла полтаблетки. Легла. Закрыла глаза.
И уснула.
Первый раз за четырнадцать дней — уснула. Без потолка, без голосов, без всего. Просто — темнота. Тишина. Сон.
Проснулась в семь утра. Ваня уже встал, делал себе бутерброд.
— Мам, ты спала?
— Спала.
— Наконец-то. А то ты ходила, как зомби.
Как зомби. Девять лет — честный возраст.
Через неделю я пошла в ту же аптеку. За другим — ибупрофен, бинт, пластыри. Обычное.
Тамара Николаевна стояла за прилавком. Увидела меня. Отвела взгляд.
Я подошла.
— Здравствуйте, — сказала я.
— Здравствуйте, — ответила она. Тихо.
Я назвала, что нужно. Она собрала. Пробила. Я заплатила.
— Как вы? — спросила она вдруг.
Я посмотрела на неё.
— Спите?
— Сплю.
Она кивнула. Не сказала ничего. Но — кивнула.
Я взяла пакет. Пошла к выходу. У двери — остановилась. Обернулась.
— Тамара Николаевна.
Она подняла глаза.
— В следующий раз, когда кто-то придёт с рецептом — не спрашивайте зачем. Не советуйте валерьянку. Не читайте лекции про зависимость. Просто — продайте. Потому что человек, который стоит перед вами с розовым бланком — уже прошёл врача, уже получил диагноз, уже наслушался предупреждений. Ему не нужно ещё одно — от фармацевта. Ему нужна таблетка. Чтобы поспать. Чтобы жить дальше.
Она молчала.
— Я не жалуюсь, — сказала я. — Я не пишу отзыв. Я просто говорю. Потому что в тот день вы сделали мне больно. Не специально — я знаю. Но сделали. И если вы это услышите — может, кому-то другому будет легче.
Я вышла.
Прошло три месяца. Феназепам я больше не принимаю — хватило десяти дней, потом как-то само наладилось. Сплю — не идеально, но сплю. Живу — не идеально, но живу.
В ту аптеку хожу до сих пор. Тамара Николаевна работает. Когда я прихожу — она здоровается. Коротко, без улыбки, но — здоровается.
Однажды я видела: пришла девушка, молодая, лет двадцать. С рецептом. На что-то рецептурное — я не видела.
Тамара Николаевна взяла бланк. Посмотрела. И сказала:
— Сейчас принесу.
Без вопросов. Без лекций. Без «а вы пробовали валерьянку».
Может — совпадение. Может — услышала.
Мне хочется думать, что услышала.
Перегнула я тогда, когда рассказала про развод и бессонницу при всей очереди? Или она сама напросилась, когда начала допрашивать меня за мой собственный рецепт?
Не знаю. Но я рада, что сказала. Не промолчала. Не ушла с опущенными глазами.
Потому что молчание — тоже выбор. И иногда — неправильный.
***
Вам будет интересно: