Одиннадцать человек. Я видела каждое лицо. Каждое — отдельно. Олег Сергеевич с бокалом — замер. Вадим — отвёл глаза. Его жена — прижала ладонь ко рту. Три девочки из отдела продаж — переглянулись. Ещё четверо — повернулись на голос.
Одиннадцать человек услышали, как Эвелина посмотрела на моего мужа, потом на меня и спросила:
«Это за деньги или по любви?»
Мне тридцать четыре. Я экономист. Шестьдесят семь тысяч в месяц. Десять лет стажа. Я считаю хорошо — цифры, бюджеты, сроки. Я считаю быстро. И я посчитала: одиннадцать лиц, одна фраза, ноль секунд между вопросом и смехом.
Ноль. Она засмеялась сразу. Не дожидаясь ответа. Потому что ответ ей был не нужен. Вопрос был не про деньги и не про любовь. Вопрос был: как такой мужчина мог выбрать такую женщину.
Такую — это меня. Сто шестьдесят один сантиметр. Размер сорок четвёртый. Нос с горбинкой. Волосы — тёмные, прямые, всегда в хвосте или распущены, без укладки. Без каблуков — кеды, балетки, на корпоратив — туфли на три сантиметра, и то потому что чёрное платье просило. Минимум косметики — тушь, бальзам для губ. Руки — ухоженные, всегда, единственное, на что трачу время. Бабушка говорила: «Руки — визитная карточка». Я слушала бабушку.
Такого — это Кирилла. Сто восемьдесят шесть. Тёмные волосы. Зелёные глаза — не серо-зелёные, не болотные, а зелёные, как в кино, как в фильмах, где герой выходит из воды. Он и выходит из воды — каждый день. Тренер по плаванию. Широкие плечи. Улыбка — открытая, лёгкая. Он красивый. Объективно. По любым стандартам. По чьим угодно.
Мы вместе восемь лет. Женаты шесть.
Он влюбился первым. Я — не сразу.
Бассейн, две тысячи восемнадцатый. Мне двадцать шесть. Я пришла на плавание — не для фигуры, для спины, защемление, врач настоял. Плавала в дальней дорожке, чтобы никто не видел. Я не люблю, когда видят. Я двадцать лет не любила, когда видят.
С первого по седьмой класс — семь лет — меня звали «Носатая». Или «Буратино». Или «Птица». Горбинка на носу — папина. Папа носил с достоинством. Я — нет. Я утыкалась в книгу, чтобы не видели профиль. Садилась лицом к стене. Фотографировалась только анфас — и то ненавидела.
В двадцать лет я стояла перед зеркалом и плакала. Думала про ринопластику. Двести тысяч. Копила три месяца. Потом потратила на зимнюю куртку и продукты. И продолжила ненавидеть.
В двадцать пять — перестала. Не сразу, не утром проснулась другой. Медленно. По миллиметру. Я смотрела на бабушкины руки — красивые, ухоженные, морщинистые, с кольцом, которое она не снимала сорок лет. И думала: она никогда не ненавидела своё лицо. У неё не было на это времени. У неё были дела важнее.
Я перестала ненавидеть.
Кирилл подплыл ко мне на четвёртом занятии. Я стояла у бортика, надевала очки. Он — в соседней дорожке, тренерская майка, свисток на шее.
– У тебя красивый профиль, – сказал он.
Профиль. Нос. Тот самый. С горбинкой. Который семь лет называли «клювом».
Я засмеялась. Думала — шутит. Он не шутил.
Через месяц — первое свидание. Через три — я поняла, что влюбилась. Через год — он переехал ко мне. Через два — мы расписались. Шесть лет назад.
Он тренер по плаванию. Сорок две тысячи в месяц. Он не бизнесмен. Не айтишник. Не юрист. Он учит детей плавать. Приходит домой с хлоркой в волосах и запахом бассейна на коже. Я люблю этот запах.
Я зарабатываю больше. На двадцать пять тысяч. Шестьдесят семь против сорока двух. Он знает. Я знаю. Нас это не касается. Деньги — общие. Кошелёк — один. Решения — вместе.
Он кладёт руку мне на поясницу. Всегда. Рефлекторно. В магазине, в метро, на улице. Когда стоим в очереди. Когда идём по парку. Рука — на пояснице. Как метка. Как «она со мной». Не для других — для нас.
Эвелина появилась три года назад. Тридцать семь лет. Яркая. Макияж — полный, каждый день, как на фотосессию. Каблуки — десять сантиметров, в офисе. Декольте — глубже, чем дресс-код позволяет, но Олег Сергеевич молчит. Духи — за три метра.
Она оценивает. Это главное слово. Она смотрит на женщин и оценивает. Ставит баллы, которые не произносит, но которые слышны в каждом взгляде, в каждой паузе, в каждом «ну, для твоего возраста — неплохо».
Восемь комментариев за три года. Я считаю хорошо.
«Лиль, ты б нос сделала — и нормально будешь выглядеть».
Первый. Через два месяца после её прихода. Обед на кухне. Я ела салат. Она сидела напротив. Смотрела на меня. И сказала — спокойно, как погоду.
Нос сделала. Как будто мой нос — недоделка. Черновик. Баг, который нужно исправить.
«Лиль, а ты в спортзал не ходишь?» — с взглядом на мои бёдра.
«Лиль, с твоей фигурой лучше не в обтяжку» — при трёх коллегах, когда я пришла в новом платье.
«Лилька-то ничего себе, но, ну, не красавица. Как она мужика-то нормального найдёт?» — это я услышала из-за стены. Она говорила Вадиму. Не мне. Но стены тонкие.
Восемь раз. Три года. При мне — улыбка. За спиной — «не красавица».
Я молчала. Не реагировала. Не потому что мне не больно. Потому что я потратила девять лет на то, чтобы принять своё лицо. И ни одна Эвелина не стоит того, чтобы всё начинать сначала.
Корпоратив. Пятница. Февраль. Ресторан на Таганке, банкетный зал. Сорок человек — отдел с супругами. Я в чёрном платье, простом, без декольте, без блёсток. Туфли на три сантиметра. Тушь и бальзам.
Кирилл — рядом. Рубашка тёмно-синяя, рукава закатаны. Сто восемьдесят шесть сантиметров. Зелёные глаза. Рука — на моей пояснице.
Мы вошли. Я видела, как повернулись головы. Не на меня. На него. Женщины. Три из отдела продаж — переглянулись. Маринка из бухгалтерии — подняла брови. Вера из HR — посмотрела дважды.
Кирилл не замечал. Он всегда не замечает. Он видит одну женщину в любом зале. Я знаю, потому что его рука не двигается с моей поясницы.
Эвелина стояла у барной стойки. Бокал красного. Платье — красное, глубокий вырез. Каблуки — двенадцать сантиметров. Волосы — уложены волнами.
Она увидела нас. Точнее — увидела его. Потом — меня. Потом — его. Потом — снова меня.
Она подошла. Глаза — на Кирилле. Снизу вверх. Медленно. Как сканер.
– Ого, – сказала она. – Лиля. Это — муж?
– Да, – сказала я. – Кирилл.
Эвелина улыбнулась. Той улыбкой — которая не радость, а вычисление.
– Серьёзно? – она посмотрела на меня. Потом на него. Потом на меня. Как будто сверяла две фотографии — подходят / не подходят.
И при одиннадцати людях — при Олеге Сергеевиче, при Вадиме, при его жене, при трёх девочках из продаж, при ещё четверых, чьи лица я запомнила отдельно:
– Это за деньги или по любви?
Она засмеялась. Громко. Запрокинув голову. Бокал качнулся — красное вино плеснуло к краю.
Одиннадцать человек. Тишина. Музыка в зале играла — что-то фоновое, джаз. Бокалы стояли. Вилки замерли.
Кирилл стоял рядом. Рука на моей пояснице — я почувствовала, как его пальцы сжались. Не от злости. От того, что он знает. Он знает про нос. Про «Носатую». Про семь лет. Про зеркало в двадцать. Про девять лет работы, чтобы принять.
Он знает, что эта фраза — не про деньги.
Я почувствовала его руку. Тёплую. На пояснице. Там, где всегда.
Я перестала считать секунды.
– Эвелина, – сказала я. – Если тебе нужны цифры — я зарабатываю больше него. На двадцать пять тысяч. Он тренер по плаванию. Сорок две тысячи в месяц. Учит детей плавать. Так что если кто-то тут «за деньги» — по твоей логике, это он.
Эвелина перестала смеяться.
– Но ты ведь не это имела в виду, – сказала я.
Тишина.
– Ты имела в виду: как такой мужчина мог выбрать такую женщину. С этим носом. С этой фигурой. Без каблуков. Без декольте. Без волн в волосах.
Я не повышала голос. Кирилл стоял рядом. Рука — на месте.
– Отвечаю. Он выбрал. Сам. Восемь лет назад. В бассейне. Я плавала в дальней дорожке, чтобы никто не видел. Он подплыл и сказал: «У тебя красивый профиль». Профиль — это нос, Эвелина. Тот самый. С горбинкой. Тот, который ты предлагала мне «сделать».
Эвелина стояла с бокалом. Красное вино — неподвижно.
– Ему нравится мой нос. Восемь лет. Ему нравится, как я выгляжу без каблуков. Ему нравится, что я не крашу губы. Ему нравятся мои руки — ухоженные, потому что бабушка научила. Ему нравлюсь я. Не отредактированная. Не «сделанная». Я.
Я посмотрела на неё.
– А ты — восемь раз за три года. Мой нос. Моя фигура. Моя одежда. «Не красавица» — я слышала через стену, когда ты говорила Вадиму. Восемь раз ты оценивала моё лицо. Но ни разу — ни разу — не подумала, что мне может быть больно.
Кирилл наклонился. Я почувствовала его губы — на виске. Тёплые. Тихие. Он ничего не сказал. Он поцеловал меня — при одиннадцати людях, при Олеге Сергеевиче, при Эвелине, при всех. Не для них. Для меня. Как делает каждый день.
Эвелина стояла. Бокал в руке. Красное платье. Двенадцать сантиметров каблуков. Волны в волосах. Всё — на месте. Кроме голоса.
– Я же пошутила, – сказала она.
Олег Сергеевич — пятьдесят лет, очки, седые виски — стоял рядом. Снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на Эвелину.
– Эвелина, это не смешно, – сказал он.
Четыре слова. Больше ничего.
Вадим — тот, который «не красавица» — отвернулся. Его жена — Ирина — подошла ко мне через десять минут, когда всё разошлось, когда музыка стала громче, когда люди вернулись к бокалам и салатам.
– Твой муж — красивый, – сказала она. – Но ты рядом с ним — красивее.
Я не поняла. Потом — поняла. Она имела в виду: ты не стала меньше рядом с ним. Ты осталась собой. Это и есть красиво.
Мы ехали домой в такси. Кирилл сидел рядом. Рука — на моём колене. Смотрел в окно.
– Ты в порядке? – спросил он.
– Да, – сказала я.
Молчали. Фонари мелькали. Февраль, снег.
– У тебя красивый профиль, – сказал он. Не повернувшись.
Как тогда. Как в бассейне. Восемь лет — одна и та же фраза. И мне каждый раз — тепло.
Прошло два месяца. Эвелина не извинилась. Через неделю написала: «Лиль, ну ты слишком серьёзно. Я просто удивилась. Он реально красивый, а ты ну... не обижайся».
Не обижайся. Два слова после точки. Как будто обида — мой выбор. Как будто её слова — погода, стихия, ничья вина. Как будто «за деньги или по любви» при одиннадцати людях — это метеорологическое явление.
Я не ответила.
На работе — тихо. Эвелина здоровается. Я здороваюсь. Она больше не комментирует мой нос. Мою фигуру. Мою одежду. Молчит. Смотрит — но молчит.
Кирилл приходит домой каждый вечер. Хлорка в волосах. Запах бассейна. Рука — на моей пояснице. Как метка. Как «она со мной».
Нос — на месте. С горбинкой. Папин.
Надо было промолчать и выглядеть «достойно»? Или женщина, которая при сорока людях спрашивает «за деньги или по любви», заслуживает услышать ответ на свой вопрос?
***
Вам понравится: