Лёва родился рыжим. Медсестра положила его мне на грудь, и первое, что я увидела — пушок на голове, медный, яркий, как у моего отца. Я заплакала от счастья. Артём стоял рядом, держал меня за руку, смотрел на сына и улыбался. Глаза у Лёвы были мутные, как у всех новорождённых, но через три недели стали серыми. Точь-в-точь как у Артёма. Один в один.
Людмила Викторовна приехала в роддом на второй день. С пакетом — распашонки, чепчики, погремушка. Прямая спина, стрижка, очки на цепочке. Бывшая завуч — она и в роддоме выглядела так, будто пришла на педсовет.
Она взяла Лёву на руки. Посмотрела. Долго.
— А в кого он рыжий?
Артём стоял у окна.
— В Жениного отца, мам. У него же рыжие волосы, ты видела фотографии.
— Хм, — сказала Людмила Викторовна. — Генетика — дело тёмное.
И положила Лёву обратно.
Я лежала на кровати, уставшая после родов, с разрывами, с катетером, с температурой тридцать семь и два. И думала: мне показалось. Наверное, показалось.
Не показалось.
Дома у нас на полке стоит фотография моего отца. Виктор Андреевич, шестьдесят три года. Рыжий. Не слегка, не каштановый — рыжий. Борода рыжая, брови рыжие, веснушки по всему лицу. Он приезжал на нашу свадьбу. Людмила Викторовна его видела. Сидела рядом за столом. Но почему-то, когда Лёва родился с медными кудрями — вопрос возник не к генетике. Вопрос возник ко мне.
Первый год — намёки. Мягкие, обёрнутые в шутку.
— Ну и откуда ж ты такой огненный? — говорила она, качая Лёву на руках. И смотрела не на внука. На меня.
Я объясняла. Каждый раз.
— Людмила Викторовна, это от моего папы. У нас в роду все рыжие — и папа, и дед, и дядя Вася.
— Ну-ну, — отвечала она. И поджимала губы.
Я показывала фотографию отца. Снимала с полки, протягивала. Вот — смотрите — те же волосы, тот же оттенок.
— Я видела, — говорила свекровь. И отворачивалась.
Три года. Каждый визит — раз в месяц, иногда чаще. Тридцать шесть раз, если считать. Я считала.
На Лёвин первый день рождения пришли гости. Человек десять — родня Артёма, мои подруги, соседка. Людмила Викторовна держала именинника на коленях. Её подруга Зоя Павловна наклонилась к Лёве:
— Какой красавчик! На папу похож?
Людмила Викторовна засмеялась. Коротко, высоко.
— Ой, ну это вопрос.
Зоя Павловна подняла брови. Я стояла в дверях кухни с тортом в руках. Услышала.
Торт — домашний, три коржа, крем из маскарпоне. Я пекла его пять часов. Свечка в форме единицы. И этот смех — «ой, ну это вопрос».
Я поставила торт на стол. Вошла в комнату.
— Людмила Викторовна, Лёва похож на моего отца. Рыжие волосы — от него. У меня есть фотография, показать?
Свекровь махнула рукой.
— Не надо, Женечка. Я пошутила.
Зоя Павловна отвела глаза. Артём в коридоре разговаривал по телефону и не слышал. Лёва хлопал в ладоши и тянулся к свечке.
Я улыбалась. Резала торт. Раскладывала по тарелкам. А внутри — горело. Не от обиды. От бессилия. Потому что я говорила правду, а мне не верили. Я показывала доказательства — их не смотрели. Я объясняла — меня не слушали. И каждая «шутка» ложилась в головы людей. Один раз услышал — подумал «странно». Два раза — «может, что-то есть». Три — «ну, дыма без огня не бывает».
Тридцать шесть раз.
Потом я заметила другое. Людмила Викторовна стала приезжать не только с подарками. Она играла с Лёвой — но странно. Не просто играла, а рассматривала. Поворачивала его лицо к свету. Изучала уши, нос, форму пальцев. Как будто искала что-то. Или кого-то.
Однажды я вошла в комнату — она сидела с Лёвой на полу и прижимала его ладонь к своей. Сравнивала пальцы.
— Что вы делаете? — спросила я.
— Играю, — ответила она быстро.
Лёва засмеялся и побежал за мячиком. А я смотрела на свекровь — прямая спина, очки на цепочке, завучевский взгляд — и думала: она не верит. Три года объяснений, фотографий, генетики — и она не верит.
Когда я сказала Артёму, он вздохнул.
— Мам, перестань, — позвонил он ей вечером. — Лёва — мой сын. Он рыжий в Жениного отца. Хватит.
— Я ничего не говорю, — ответила Людмила Викторовна. — Я просто бабушка, которая любит внука.
Бабушка, которая любит внука. Которая каждый месяц смотрит на него так, будто ищет чужие черты. Которая при гостях смеётся: «Ой, ну это вопрос». Которая сравнивает пальцы.
Я терпела. Семь лет с Артёмом — три из них с этим. С ощущением, что тебя проверяют. Что на тебя смотрят как на подозреваемую. Что твоё слово ничего не стоит.
А потом наступил июнь.
День рождения Людмилы Викторовны. Пятьдесят восемь лет. Квартира родителей Артёма. Четырнадцать гостей. Тётя Рая из Тулы — сестра свекрови, громкая, с бусами, с красной помадой. Зоя Павловна — подруга. Двоюродный брат Артёма Дима с женой. Соседи. Родня. Стол на двадцать блюд — салаты, горячее, торт из кондитерской с цифрой «58».
Лёва бегал между стульями в белой рубашке. Рыжие кудри прыгали. Гости умилялись. Я сидела рядом с Артёмом, ела оливье.
Людмила Викторовна встала. Бокал в руке. Все замолчали.
— Спасибо, что пришли, — начала она. — Мне пятьдесят восемь. Много это или мало — не знаю. Но я хочу, чтобы в нашей семье была правда. Всегда.
Она замолчала. Потянулась к сумке, которая висела на спинке стула. Достала конверт. Белый, с логотипом лаборатории.
У меня похолодели руки.
— Я сделала тест, — сказала Людмила Викторовна. — ДНК. Для спокойствия. Для семьи.
Четырнадцать человек замерли. Тётя Рая перестала жевать. Зоя Павловна опустила вилку. Дима уставился в тарелку. Его жена Лена прижала ладонь ко рту.
Артём побелел. Я видела — он побелел.
Людмила Викторовна открыла конверт. Достала лист. Развернула.
— Результат исследования, — прочитала она вслух. — Предполагаемый отец — Климов Артём Павлович. Ребёнок — Климов Лев Артёмович.
Она сделала паузу.
Длинную.
— Отцовство подтверждено.
Тишина. Но не облегчённая. Тяжёлая. Потому что сам факт теста — это приговор. Не Артёму. Мне. Неважно, что написано в результате. Важно, что бабушка пошла в лабораторию, тайно взяла слюну трёхлетнего ребёнка — моего ребёнка — и проверила. При четырнадцати людях объявила, что проверяла. И каждый за этим столом теперь думает: а почему проверяла? Значит, был повод?
Лёва играл с машинкой под столом. Ему было три года. Он не понимал. А я понимала.
Я встала. Молча. Взяла Лёву на руки. Он прижался ко мне, обнял за шею, уткнулся рыжей макушкой мне в щёку. Я вышла из комнаты. Зашла в спальню Артёма — его детскую, теперь гостевую. Закрыла дверь.
Лёва сказал: «Мама, а мы тут будем играть?»
Я сказала: «Да, зайка. Поиграем».
Посадила его на кровать. Дала телефон с мультиками. Села рядом. Руки дрожали. Колени тоже. Я слышала, как за стеной загудели голоса — все разом, приглушённо, как рой.
Десять минут я сидела. Дышала. Считала вдохи — как учили на курсах по стрессу, которые я проходила онлайн, когда Лёва болел и я не спала трое суток. Вдох на четыре, выдох на шесть. Четыре-шесть. Четыре-шесть.
Потом встала.
Лёва смотрел мультик. Я поправила ему рубашку. Убрала кудряшку с лица. Серые глаза — Артёмовы — смотрели на экран. Три года свекровь разглядывала рыжие волосы. И ни разу — ни разу — не посмотрела ему в глаза.
Я вышла.
Вернулась к столу. Четырнадцать пар глаз. Артём стоял у окна, белый, сжав кулаки. Людмила Викторовна сидела на своём месте, прямая, как на педсовете. Конверт лежал на столе, рядом с тортом.
Я подошла к столу. Взяла конверт. Людмила Викторовна дёрнулась — но не остановила.
Я достала лист. Развернула.
— Я прочитаю полностью, — сказала я. Голос ровный. Я сама удивилась. — Раз уж начали при всех — закончим при всех.
Тётя Рая замерла с бокалом. Зоя Павловна вжалась в стул.
— «Результат молекулярно-генетического исследования. Предполагаемый отец: Климов Артём Павлович, 1995 года рождения. Ребёнок: Климов Лев Артёмович, 2023 года рождения. Вероятность отцовства: 99,9998 процента. Заключение: отцовство не исключено — подтверждено».
Я положила лист на стол. Текстом вверх.
— Вот что написано в этом конверте, — сказала я. — 99,9998 процента. Артём — отец Лёвы. Это было известно с рождения. Мне, Артёму, здравому смыслу — и теперь лаборатории за двенадцать тысяч девятьсот рублей.
Людмила Викторовна открыла рот.
— Женя, я не хотела…
— Вы тайно взяли биоматериал у трёхлетнего ребёнка, — сказала я. — У моего сына. Без моего согласия. Без согласия его отца. Отвезли в лабораторию. Заплатили деньги. Получили результат. И вместо того чтобы порадоваться — подтвердилось, внук ваш — вы решили объявить это при четырнадцати гостях. На собственном дне рождения. С конвертом. С паузой.
Голос не дрожал. Руки — тоже. Я стояла и говорила, как будто читала акт сверки на работе. Цифра к цифре. Факт к факту.
— Три года, — продолжила я. — Три года, каждый месяц, вы намекали, что я изменила вашему сыну. При подругах. При родне. При мне. Я объясняла — Лёва рыжий в моего отца. Показывала фотографию. Вот она — на полке в нашей квартире. Вы видели её. Вы видели моего отца живьём — на свадьбе. Рыжий, с бородой, с веснушками. Точная копия Лёвы. И всё равно — «ой, ну это вопрос».
Я сняла с полки серванта фотографию. Их семейную — стояла там давно, рядом с другими. Но за ней, засунутая мной ещё год назад, была маленькая фотография моего отца. Я достала её. Положила на стол, рядом с результатом ДНК.
— Вот мой отец. Виктор Андреевич. Рыжий. А вот — результат теста. 99,9998 процента. Вопросы ещё есть?
Тётя Рая поставила бокал.
— Галя, — сказала она. — Ты совсем уже?
Людмила Викторовна вздрогнула. Людмилу Викторовну сестра почему-то всегда звала Галей — домашнее имя, детское.
— Рая, не вмешивайся, — отрезала свекровь.
— Нет, подожди, — тётя Рая встала. — Ты при людях невестку ославила. Тест какой-то достала. Ещё и с паузой, как в кино. Тебе шестьдесят лет скоро — стыд-то где?
— Я для семьи стараюсь! — Людмила Викторовна повысила голос. — Мне внука жалко! А если бы оказалось не так?
— Но оказалось так, — сказала я. — Именно так. Как я говорила три года. Артём — отец. Я — мать. А вы три года при людях намекали, что я — шлюха.
Слово повисло. Жёсткое, тяжёлое. Я его не смягчала.
— Четырнадцать человек за этим столом услышали ваш конверт, — продолжила я. — И каждый подумал: раз проверяла — значит, был повод. Вы не просто сделали тест, Людмила Викторовна. Вы при всей родне объявили, что подозревали меня. А тест — подтвердил, что подозрения были ложными. С самого начала.
Я посмотрела на Артёма. Он стоял у окна. Бледный. Но кивнул. Один раз, коротко.
Я повернулась обратно к столу.
— И ещё. Вы три года смотрели на его волосы. Рыжие — значит, чужой. Но ни разу — ни разу — не посмотрели ему в глаза. Они серые, Людмила Викторовна. Один в один как у вашего сына. Как у Артёма. Если бы вы хоть раз посмотрели — вы бы увидели.
Людмила Викторовна сняла очки. Протёрла. Надела. Руки у неё тряслись. Первый раз за все годы я видела, как у неё трясутся руки.
— Артём, — сказала я, — мы уезжаем. Я заберу Лёву.
— Да, — сказал Артём.
Он подошёл к матери. Наклонился.
— Мам, — сказал он тихо, но все слышали. — Ты сделала тест моему сыну. Тайно. И объявила при всех. Это не забота. Это позор. Мой — и Женин. Когда извинишься — при тех же людях, при которых обвинила — тогда поговорим.
Людмила Викторовна молчала.
Мы уехали. Лёва заснул в машине, прижав к себе машинку. Рыжие кудри рассыпались по автокреслу. Серые глаза были закрыты.
Артём вёл молча. Потом сказал:
— Она не извинится.
— Я знаю.
— Но я на твоей стороне.
Я положила ладонь на его руку. Он сжал. Мы ехали домой.
Прошло шесть недель. Людмила Викторовна не извинилась.
Она позвонила Артёму через три дня после праздника.
— Я же подтвердила, что ты отец. Чего она обижается? Радоваться надо.
Артём ответил:
— Ты не подтвердила, мам. Ты обвинила. Публично. А потом оказалось, что обвинение ложное. Это не повод для радости.
Она бросила трубку.
Тётя Рая позвонила мне из Тулы. Голос громкий, в трубке — телевизор фоном.
— Женя, ты держалась молодцом. Галя всегда была с причудами. Ещё в молодости — тоже проверяла, контролировала, всем не доверяла. Знаешь, у неё самой до свадьбы был… ну, роман. Она потом всю жизнь боялась, что и другие такие. Проекция называется, я в передаче видела.
Я поблагодарила тётю Раю. Положила трубку. Проекция. Три года подозрений, тридцать шесть намёков, один тайный тест, один конверт при четырнадцати гостях — проекция.
Лёву к бабушке мы не возим. Артём ездит к родителям один, раз в две недели. Возвращается молчаливый. Говорит: «Она считает, что права». Я киваю. Она всегда будет считать, что права. Бывшие завучи не ошибаются — они «принимают меры».
Я подала заявление в полицию. По факту забора биоматериала у несовершеннолетнего без согласия законных представителей. Заявление приняли. Участковый позвонил через неделю: «Дело рассматривается». Я не знаю, чем закончится. Может, ничем. Но бумага — есть. Факт зафиксирован. Как акт сверки: дебет — тайный тест, кредит — последствия.
Артём сказал: «Ты уверена насчёт полиции?»
Я сказала: «Она взяла слюну у нашего трёхлетнего сына. Тайно. Это не шутка и не причуда. Это граница, которую нельзя переходить».
Он помолчал. Потом кивнул.
На полке в нашей гостиной стоят две фотографии рядом. Мой отец — рыжий, с бородой, с веснушками. И Лёва — рыжий, с кудрями, с серыми глазами. Одинаковые. Любой, кто посмотрит, увидит.
Но надо смотреть. Надо хотеть увидеть.
Надо было промолчать и просто уехать? Или правильно, что я вернулась и сказала всё при тех же людях?
***
Вам понравится: