«Ну, извините, ребят. Она старалась как могла. В следующий раз закажем нормальное».
Он сказал это за стеной. Думал, я не слышу. Вода текла, посуда гремела. Он думал, что я не слышу.
Стены тонкие. Я слышала каждое слово.
Мне тридцать пять. Я готовлю каждый день. Девять лет. С тех пор как мы поженились. До свадьбы я умела варить пельмени и яичницу. После — научилась. Сама. Видео, книги, ошибки. Первый борщ — пересолила. Первый пирог — не поднялся. Первые котлеты — брызнуло масло, капля попала на запястье. Шрам остался — белый, круглый, три года. Я его не прячу. Это стаж.
У меня есть тетрадка. Обычная, в клетку, девяносто шесть листов. Синяя обложка. Я записываю рецепты от руки. Каждый, который получился. Каждый, который Дима попробовал и сказал «вкусно». Двести тринадцать рецептов за семь лет. Двести тринадцать раз я встала к плите, придумала или нашла, купила продукты, простояла час, два, четыре — и поставила тарелку перед мужем.
И он ел. Каждый день. Девять лет.
Дома он говорит «вкусно». Дома он берёт добавку. Дома он вымакивает хлебом соус до дна и говорит: «Вер, это что-то невероятное». Дома — дома он ценит. Или я так думала.
При друзьях он не произносит моё имя рядом со словом «готовит». Ни разу. За девять лет.
Я заметила не сразу. Первые три года — не замечала. Потом стала. На пикниках Дима покупает готовое мясо в маринаде из магазина. Хотя я мариную лучше — он сам говорил. Дома. Когда приходят гости — Дима заказывает пиццу или роллы. Хотя холодильник полный. Хотя я могу приготовить за час.
Два года назад я испекла торт на день рождения Стаса. Стас — лучший друг Димы, пятнадцать лет дружбы, с университета. Торт — медовик, шестнадцать коржей, крем заварной. Восемь часов. Я испекла, упаковала, Дима повёз.
Через месяц Лиза — жена Стаса — сказала мне на общей встрече:
– Вера, а где вы тот торт покупали? Стас до сих пор вспоминает. Дима говорил — из хорошей кондитерской.
Из кондитерской. Он сказал — из кондитерской. Не «жена испекла». Не «Вера сделала». «Купили в кондитерской».
Я пришла домой. Спросила:
– Дим, почему ты сказал, что торт покупной?
Он потирал шею. Сзади, ладонью, привычный жест — он всегда так делает, когда врёт или выкручивается.
– Ну, чтобы не заморачиваться объяснениями. Какая разница?
Какая разница. Я стояла восемь часов. Раскатывала коржи. Варила крем. Обрезала каждый корж по тарелке. А разницы — нет.
Я хотела на кулинарные курсы. Два года копила. Школа в центре, шеф-повар ведёт, двенадцать занятий. Сказала Диме. Он потёр шею:
– Зачем? Ты и так нормально готовишь. Деньги на ветер.
«Нормально». Дома — «невероятно». Вслух, мне — «нормально». Друзьям — «купили в кондитерской».
Три слоя. Три версии моей готовки. Для меня, для себя, для людей.
Среда. Январь. Шесть тридцать восемь вечера. Я пришла с работы, переоделась в домашнее, достала курицу из холодильника. Мариновала с утра — на двоих, на обычный ужин. Аджика, чеснок, лимонный сок, хмели-сунели. Грузинский рецепт — я учила его три месяца, пробовала пять вариантов, пока не нашла свой.
Телефон.
– Вер, – голос Димы. Весёлый. Компанейский. Тот голос, который он включает не для меня. – Стас с Лизой через двадцать минут у нас. Ну, так получилось. Мы тут рядом были, я сказал — заходите.
Двадцать минут. Среда. После работы. Я в леггинсах и растянутой футболке. В холодильнике — курица на двоих, картошка, помидоры, пучок зелени, четверть хлеба.
– Дима, – начала я.
– Ну, Вер, – он уже тёр шею, я слышала по голосу. – Они рядом были. Неудобно не позвать. Приготовь что-нибудь по-быстрому.
Что-нибудь по-быстрому. Двадцать минут.
Я положила трубку. Посмотрела на часы. Восемнадцать тридцать восемь. Они будут в девятнадцать ноль-ноль. Двадцать две минуты.
Курицу — в духовку. Маринад уже впитался, шесть часов. Двести двадцать градусов, двадцать пять минут. Будет готово к семи.
Картошку — чистить. Быстро. Пять штук. Нарезала дольками, чеснок раздавила ножом, сковорода, масло, огонь. Руки мелькали — нож, доска, сковорода. Шрам на запястье белел под светом лампы.
Помидоры — крупно, кольцами. Зелень — порвала руками, не резала, некогда. Масло, соль, щепотка сухого базилика. Салат.
Три блюда. Двадцать две минуты.
Сервировка — будничная. Тарелки обычные, не праздничные. Вилки, ножи. Хлеб — нарезала, положила в корзинку. Салфетки бумажные, не тканевые.
Не ресторан. Среда. Ужин из того, что есть. За двадцать две минуты.
Звонок в дверь. Семь ноль одна.
Стас вошёл первым. Куртка нараспашку, ботинки дорогие, запах парфюма. Лиза — за ним, тихая, улыбается уголком рта.
Стас — ресторанный человек. Ходит по заведениям, фотографирует тарелки, знает слова «деглазировать» и «конфи». Сам не готовит — ни разу в жизни. Но мнение имеет.
Он сел за стол. Посмотрел.
– О, домашнее? – сказал он. Поднял бровь. – Смело.
Дима засмеялся. Тем смехом — громким, компанейским. Не домашним. При мне он так не смеётся.
Я подала курицу. Достала из духовки — золотистая, сок стекает, чеснок почернел по краям, аромат на всю квартиру.
Стас попробовал. Жевал медленно. Как дегустатор на конкурсе.
– Ну, для домашнего — сойдёт, – сказал он.
Для домашнего. Сойдёт. Грузинский маринад. Три месяца. Пять вариантов. Шесть часов пропитки.
Сойдёт.
Дима не сказал ничего. Ни «Вера готовила». Ни «попробуй картошку — она с чесноком». Ни единого слова. Ел. Молча. Как всегда при друзьях — молча.
Лиза ела. Тихо. Взяла добавку курицы. Потом — добавку картошки. Потом — ещё салата. Тарелка чистая.
Стас комментировал. Трижды. «Картошка суховата» — она была с хрустящей корочкой. «Помидоры без ничего?» — они были с маслом и базиликом. «А хлеб — не домашний? Жаль» — хлеб за двадцать две минуты я не пеку. Пока.
Дима смеялся после каждого комментария. Тем своим смехом. Не домашним.
Я убрала тарелки. Пошла на кухню. Мыть.
Десять десять вечера. Среда. Завтра на работу к восьми. Стас и Лиза не уходили. Я стояла у раковины. Тарелки, вилки, сковорода. Вода текла. Пена. Руки мокрые, шрам на запястье блестел.
Стены тонкие. Между кухней и гостиной — гипсокартон. Я слышу, когда Дима переключает каналы. Я слышу, когда он кашляет. Я слышу всё.
Голос Димы. Негромкий. Доверительный. Тот тон, которым говорят «между нами».
– Ну, извините, ребят. Она старалась как могла. Понимаю, не ресторан. В следующий раз закажем нормальное. Я угощаю.
Старалась как могла. Закажем нормальное.
Голос Стаса:
– Да ладно, съедобно. Лиза вон добавку брала.
Голос Димы:
– Ну, Лиза вежливая. Вера у меня, конечно, пытается, но… ну, вы понимаете.
Смех. Тот смех. Громкий, с запрокинутой головой. Компанейский.
Я стояла у раковины. Вода текла. Пена стекала по запястью, по шраму от ожога. Тарелка в руках — мокрая, скользкая. Я держала её и слышала, как мой муж извиняется за меня перед людьми, которых я кормила двадцать две минуты назад.
«Она пытается». Двести тринадцать рецептов. Семь лет у плиты. Девять лет его ужинов. «Она пытается».
Я выключила воду. Положила тарелку в раковину. Вытерла руки — о бедро, привычка, полотенце далеко.
Вышла из кухни.
Дима сидел на диване. Стас — в кресле. Лиза — рядом со Стасом. Три бокала на столе.
Они увидели меня и замолчали. Дима потёр шею.
– Вер, ты чего? Мы тут просто—
– Я всё слышала, – сказала я. – Стены тонкие. Ты знаешь.
Дима опустил руку с шеи.
– «Она старалась как могла. В следующий раз закажем нормальное», – я повторила дословно. – Это ты сейчас сказал. Тридцать секунд назад. Думал, вода заглушит.
Стас смотрел в бокал. Лиза — на свои руки.
– Девять лет ты ешь мою еду, – сказала я. – Каждый день. Двести тринадцать рецептов — я веду тетрадку. Записываю каждый от руки. Двести тринадцать раз я встала к плите, купила продукты, простояла час, два, четыре — и поставила тарелку перед тобой. И ты каждый вечер говоришь «вкусно». Каждый. Дома.
Дима открыл рот.
– А при Стасе — «извините, она пытается», – сказала я. – Торт на день рождения Стаса — я пекла восемь часов. Шестнадцать коржей. Ты сказал им — «купили в кондитерской». Не «жена испекла». «Купили».
Стас поднял глаза. Посмотрел на Диму.
– Ты ни разу за девять лет не сказал при друзьях, что твоя жена хорошо готовит. Ни разу. Дома — «невероятно». На людях — «извините». Дома — «лучшие котлеты в моей жизни». На людях — «в следующий раз закажем».
Я подняла руку. Повернула запястье. Шрам — белый, круглый, блестит от воды.
– Этот шрам — от масла. Три года назад. Я жарила котлеты. Для тебя. Ты съел шесть штук и сказал «лучшие в моей жизни». А сейчас — «она пытается».
Дима тёр шею. Обеими руками. Как будто хотел снять голову и спрятать.
– Вер, ну я же не—
– Я тебе не обслуга, за которую нужно извиняться, – сказала я. – Я тебе жена. И я хорошо готовлю. Тебе это известно лучше всех. Ты ешь это каждый день.
Я повернулась к Стасу.
– Курица, за которую он извинился. Рецепт маринада — грузинский. Я учила его три месяца. Пробовала пять вариантов, пока не нашла свой. Шесть часов пропитки. А я подала за двадцать две минуты — потому что он позвонил за двадцать две минуты до вашего прихода.
Стас молчал.
– Лиза взяла добавку, – сказала я. – Дважды. Ты — тоже. Тарелка чистая. Так что «извиняться» — не за что. Не за курицу. Не за картошку. Не за меня.
Лиза встала первой. Тихо. Взяла сумку. В дверях обернулась.
– Курица была очень вкусная, – сказала она. – Правда. Лучшая, что я ела за последний год.
Стас ничего не сказал. Надел ботинки. Вышел. Лиза — за ним.
Дверь закрылась.
Дима сидел на диване. Тёр шею. Обеими руками. Смотрел в пол.
– Ты зачем при людях? – сказал он. – Мне теперь Стасу в глаза стыдно смотреть.
Не «мне перед тобой стыдно». Перед Стасом. Стасу в глаза.
– А мне? – спросила я. – Мне в глаза — не стыдно? Девять лет?
Он не ответил.
Я ушла на кухню. Домыла посуду. Тарелки, вилки, сковороду. Вытерла стол. Повесила полотенце. Погасила свет.
Легла в час. Дима лежал спиной. Не спал — я знала по дыханию. Мы оба не спали. Стена между нами была тоньше, чем та, через которую я услышала правду.
Прошёл месяц. Через неделю я записалась на кулинарные курсы. Сама. За свои деньги. Двенадцать занятий. Шеф-повар — настоящий, из ресторана. Фартук с логотипом школы — белый, мой размер, мое имя вышито.
Дима увидел фартук на вешалке.
– Это что? – спросил он.
– Это то, что ты считал ненужным, – сказала я. – А я — нужным.
Он ничего не ответил.
Вечером съел борщ. Сказал «вкусно». Дома. Тихо. Как всегда.
Стасу он, наверное, сказал бы — «ну, она пытается». Но Стас больше не приходит. И Дима ему не звонит. Не потому что поссорились. Потому что стыдно. Не передо мной — перед Стасом.
Тетрадка с рецептами лежит на полке. Двести тринадцать. Двести четырнадцатый — запишу завтра. После второго занятия.
Я перегнула, когда вышла при гостях? Или муж, который девять лет ест твою еду и извиняется за неё за стеной, заслуживает услышать правду при тех, перед кем врал?
***
Вам понравится: