Счастье по вторникам

Когда человек уходит, он оставляет не только вещи. Иногда — загадки. И то, как семья с ними справляется, говорит о ней больше, чем годы совместной жизни. Эта история началась с похорон. А закончилась — под старой яблоней в саду. Отец Виктора Сергеевича умер в семьдесят три. Тихо, во сне, как будто просто решил не просыпаться. Похороны прошли скромно — так он и хотел. А через неделю, разбирая документы, нашли конверт. Почерк отца, знакомый до последней закорючки. Внутри — одна строчка: «Денег нет...

К двум часам я поняла, что заболеваю. Это не сразу понимаешь. Сначала — голова тяжёлая, ну устала, ну духота в офисе, ну кондиционер дует в спину. Потом — горло царапает, ну кофе горячий, ну сухой воздух, ну ничего страшного. Потом — руки холодные, а лицо горячее, и это уже не объяснишь кофе. Я сидела за столом и смотрела в монитор. Буквы расплывались. Не сильно — слегка. Как будто экран чуть отъехал в сторону и не хочет возвращаться. Вика сидела рядом. Мы три года рядом — она слева, я справа. Она видела...

Фата лежала в коробке на антресолях. Белая, кружевная, шестьдесят четыре года. Бабушка Зоя выходила замуж в шестьдесят втором — послевоенное поколение, скромная свадьба в деревенском клубе, платье шила сама, а фату подарила её мать. Прабабушка, которую я никогда не видела — только на чёрно-белой фотографии, строгое лицо, высокий ворот. Мама надевала эту фату в восемьдесят седьмом. Фотография — я её знаю наизусть — стоит в серванте: мама молодая, с косой, в белом платье, фата спускается до пояса...

Напёрсток. На мизинце правой руки — забыла снять. Я всегда забываю, когда тороплюсь. Дошиваю подхват, смотрю на часы — без двадцати двенадцать, почта до часу, надо бежать, — и бегу. С напёрстком. С сантиметровой лентой в сумке — она свисает петлёй из бокового кармана, я замечу только на обратном пути. Три года я заказываю ткани по почте. Блэкаут, вуаль, лён, жаккард — всё, из чего шью шторы. Работаю из дома, на заказ, сарафанное радио. Тридцать четыре года, дочь Соня, муж Серёжа, однушка, швейная машинка на кухне, гладильная доска у окна...

Письмо лежало в почтовом ящике между квитанцией за воду и рекламой пиццерии. Белый конверт, логотип банка в левом углу, «Мещерякову С.А.» — напечатано. Не мне. Ему. Но ящик открывала я — как каждый вечер, потому что Сергей приходил позже. Я бы не вскрыла. Чужие письма — чужие письма. Но конверт был надорван сверху — то ли на почте, то ли в ящике зацепился. Край бумаги торчал. Я увидела слова «ипотечный кредит» и «график платежей». И остановилась. У нас была ипотека. Наша, общая, на квартиру, в которой мы жили...

Тысяча восемьсот сорок семь рублей. Курица, молоко, хлеб, помидоры, огурцы, пачка чая. Обычная субботняя закупка — как каждую неделю, как шесть лет подряд. Тамара на кассе пробила всё привычными движениями, даже не глядя на экран. Мы знакомы — не близко, но здороваемся каждый раз. Она знает, что я беру молоко три-два, а не два-пять. Что хлеб — только бородинский. Что пакет у меня свой. Чек, — сказала Тамара. Спасибо. Чек в правой руке, пакет с продуктами в левой, сумка на плече. Мамина сумка — кожаная, коричневая, потёртая на углах...

Матвей две недели учился залезать на эту горку. Две недели. Каждый день мы приходили на площадку после обеда, и он стоял внизу и смотрел наверх. Лесенка — шесть ступенек, невысокая, для малышей от трёх, ничего особенного. Но Матвею три с половиной, и он боялся. Не высоты — он не понимал, что такое высота. Он боялся, что упадёт и будет больно. Кто-то из детей на старой площадке толкнул его на лестнице месяц назад, и с тех пор он обходил горки стороной. Каждый день я стояла рядом и говорила: «Давай попробуем...

Валентина Борисовна приехала в субботу утром. Без звонка. Она всегда приезжает без звонка — говорит, «к родным людям предупреждать не нужно». Девять часов пятнадцать минут, я в пижаме, волосы не расчёсаны, Маша в одном носке, Лёша за столом ест кашу. Обычное субботнее утро. Звонок в дверь — длинный, уверенный, безапелляционный. Так звонит только Валентина Борисовна. Я открыла. Она стояла на пороге с двумя пакетами. В одном — яблоки и кефир. В другом — три пачки чипсов «Лейс», сухарики «Кириешки» и литровая бутылка «Кока-Колы»...

Заявление я написала в январе. Обычное, на бланке, от руки. «Прошу предоставить четыре дополнительных оплачиваемых дня для ухода за ребёнком-инвалидом в соответствии со статьёй 262 Трудового кодекса РФ». Приложила копию справки МСЭ, заключение от невролога о необходимости курса реабилитации, договор с реабилитационным центром. Шестьдесят восемь тысяч за две недели. Я копила год. Положила заявление на стол Игорю Валерьевичу. Он сидел за компьютером, стучал ручкой по столу — привычка, когда занят...

Я нашла письмо из банка в почтовом ящике. Обычный конверт, белый, с логотипом. «Уважаемый Кирилл Сергеевич, уведомляем вас о просрочке ежемесячного платежа по договору потребительского кредита номер...» Дальше — цифры. Сумма кредита — два миллиона рублей. Срок — шестьдесят месяцев. Ежемесячный платёж — сорок шесть тысяч семьсот рублей. Просрочка — тридцать два дня. Начислены пени — три тысячи восемьсот четырнадцать рублей. Я стояла у почтовых ящиков в подъезде и перечитывала. Три раза. Буквы не менялись...

Женщина в очереди толкнула меня локтём. А через час мы сидели вместе и пили кофе Четыре градуса. Апрель, а руки мёрзнут. Я стояла у входа в МФЦ на Новослободской с семи двадцати утра — за сорок минут до открытия. Загранпаспорт просрочен на два месяца, отпуск через шесть недель, если не подать сегодня — не успею. Передо мной стояло тринадцать человек. Я четырнадцатая. Посчитала — привычка, я логист, считаю всё: коробки, маршруты, людей в очереди. Куртку я утром застегнула криво — верхняя пуговица попала в нижнюю петлю...

Валентина Ивановна упала в ванной двенадцатого марта. Перелом шейки бедра, правая нога. Скорая, приёмный покой, операция на следующее утро. Эндопротезирование — ей поставили искусственный сустав. Ей семьдесят один год, диабет второго типа, давление скачет. Операция прошла хорошо, но врач сказал чётко: минимум четырнадцать дней в стационаре. Послеоперационный контроль, перевязки, наблюдение за сахаром, физиотерапия. Четырнадцать дней. Я стояла в коридоре больницы и слушала это вместе с Ириной. Ирина — старшая сестра моего мужа, золовка...