Первый раз я подумала — показалось. Контейнер стоял на месте, на второй полке, у стенки. Но внутри было меньше. Не пусто — меньше. Я приготовила четыре котлеты с гречкой. Осталось три котлеты и половина гречки.
Может, я ошиблась. Может, положила три. Может, не помню.
Второй раз — через два дня. Салат. Я резала вечером: огурцы, помидоры, перец, оливковое масло. Полный контейнер. В обед открыла — половина.
Третий раз — борщ. Литровый контейнер, красный, с защёлками. Я налила доверху. В обед — две трети. Кто-то открыл, налил себе, закрыл обратно. Аккуратно. Как будто так и было.
Я работаю в офисе страховой компании. Отдел урегулирования убытков, восемь человек: я, Лена, Катя, Оля, Наташа, Дима, Серёжа и начальник Андрей Викторович. Кухня — одна на этаж, холодильник — один на всех. Две полки — наш отдел, две — бухгалтерия, одна — руководство.
Я приношу обед из дома каждый день. Не потому что экономлю — хотя экономлю тоже, столовая стоит триста рублей, это шесть тысяч в месяц. Но главное — я люблю готовить. Вечером, после работы, пока Ваня делает уроки, я стою у плиты и режу, мешаю, пробую. Это — мой отдых. Мой способ выдохнуть.
И кто-то это ест. Мой отдых. Мой выдох. Мои котлеты.
Неделю я наблюдала. Каждый день приносила обед, каждый день проверяла — до и после. Вела записи. В телефоне, в заметках. Дата, блюдо, количество до, количество после.
Понедельник: плов, полный контейнер. После — три четверти.
Вторник: куриная грудка с овощами. После — осталась только грудка, овощей нет.
Среда: макароны с сыром. После — половина.
Четверг: греческий салат. После — пусто. Совсем пусто. Контейнер вымыт и поставлен обратно.
Пятница: сырники. Шесть штук. После — два.
Пятница меня добила. Сырники. Я делала их в шесть утра, до работы. Творог, яйцо, мука, сахар. Жарила на сливочном масле, как мама учила. Шесть сырников — мой обед. Мой завтрак, который я не успела съесть. Мои тридцать минут у плиты в шесть утра.
Два сырника. Из шести.
Я сидела на кухне и смотрела в контейнер. Два сырника, сиротливо, у стенки. Кто-то съел четыре. Четыре моих сырника. И даже не подавился.
Я начала следить. Не параноидально — просто внимательно. Кто когда приходит на кухню. Кто открывает холодильник. Кто что достаёт.
Лена — приносит йогурт и банан, каждый день одинаково. Ест за столом, читает телефон. Холодильник открывает один раз — достать йогурт.
Катя — не обедает на работе, уходит в кафе с подругой из бухгалтерии.
Оля — на диете, ест только яблоко. Холодильник не открывает вообще.
Наташа — заказывает доставку, каждый день разное. Тоже не открывает.
Дима — ходит в столовую с Серёжей. Оба уходят в двенадцать тридцать, возвращаются в час.
Андрей Викторович — обедает в ресторане с клиентами. Почти каждый день.
Остаётся — никто. Все на виду. Никто не подходит к холодильнику в «неправильное» время. Никто не ведёт себя подозрительно. Но еда — исчезает.
Я рассказала Лене. Она — единственная, с кем я близко общаюсь, мы вместе обедаем, иногда пьём кофе после работы.
— Может, уборщица? — предположила Лена.
— Уборщица приходит в восемь вечера. Мы уходим в шесть. Еда пропадает до обеда.
— Тогда кто-то из бухгалтерии.
— Бухгалтерия на другой полке. И зачем им мои сырники, если у них своя еда.
Лена пожала плечами.
— Поставь камеру.
Камеру я ставить не стала. Незаконно — снимать коллег без согласия. Но идея зрела.
В понедельник я приготовила особенный обед. Особенный — для вора.
Рис с курицей. Обычный, простой. Но в курицу я добавила кое-что. Не яд — я же не убийца. Не слабительное — я же не садистка. Я добавила перец. Много перца. Очень много перца. «Каролина Рипер» — самый острый перец в мире. Заказала на маркетплейсе, пятьсот рублей за десять граммов. Добавила в курицу половину.
Себе приготовила отдельный контейнер. Такой же рис, такая же курица. Без перца. Поставила на полку рядом. Свой — справа, помеченный точкой маркером на крышке. Ловушку — слева.
И ушла работать.
В двенадцать пятнадцать из кухни раздался крик.
Не крик — вой. Протяжный, булькающий, страшный. Я вскочила из-за стола. Лена — тоже. Мы побежали на кухню.
У раковины стоял Серёжа. Серёжа — тихий, вежливый, двадцать восемь лет, работает у нас полтора года. Всегда здоровается, всегда улыбается, всегда ходит в столовую с Димой. Ходит в столовую.
Он стоял у раковины и пил воду. Прямо из-под крана, наклонившись, хлебая. Лицо — красное, глаза — слезятся, рот — открыт.
На столе стоял мой контейнер. Тот самый, левый, без точки. Открытый. Вилка — рядом. Курица — начата.
Я смотрела на Серёжу. Серёжа — на меня. Сквозь слёзы.
— Что… — он закашлялся. — Что это было?
— «Каролина Рипер», — сказала я. — Самый острый перец в мире. Два миллиона по шкале Сковилла. Для сравнения — халапеньо — восемь тысяч.
Он смотрел на меня. Рот — открыт, вода — течёт по подбородку.
— Ты… специально?
— Я специально положила перец в свой обед. Свой. Ты не должен был его есть. Но ты ел. Каждый день. Две недели. Мои котлеты, мой борщ, мой салат, мои сырники. Шесть сырников я сделала в шесть утра — ты съел четыре.
Серёжа молчал. Кашлял. Пил воду.
Лена стояла рядом. Смотрела то на него, то на меня.
— Это был ты? — спросила она.
Серёжа не ответил. Но и не отрицал.
В кухню вошли Катя, Оля, Наташа. Смотрели. Молчали.
Я подошла к столу. Взяла свой контейнер — правый, с точкой. Открыла. Обычный рис, обычная курица. Без перца.
— Это — мой обед, — сказала я. — Тот, который с перцем — тоже мой. Но я его готовила для тебя. Специально.
Серёжа наконец смог говорить. Голос — хриплый, сорванный.
— Ты могла отравить меня.
— Перец — не яд. Неприятно, больно, но не смертельно. А вот воровство — это статья. Мелкое хищение. Хочешь — напишу заявление. Две недели, каждый день. Это — система.
Он смотрел на меня. Глаза — всё ещё слезятся.
— Я не воровал. Я просто… брал немного. Думал, ты не заметишь.
— Брал немного. Каждый день. Две недели. Это — не «немного». Это — мой обед. Который я готовлю вечером, после работы, вместо отдыха. Который я приношу утром, в сумке, в метро. Который я ставлю в холодильник с моим именем на контейнере. Моим именем, Серёжа. Ты его видел?
Он молчал.
— Ты видел моё имя — и всё равно брал. Потому что тебе было удобно. Потому что вкусно. Потому что бесплатно. А я — сидела и думала, что схожу с ума. Что неправильно считаю. Что забываю, сколько положила.
Оля достала телефон. Я увидела — записывает.
— Убери, — сказала я. — Не надо.
— Но это же…
— Не надо. Я не хочу, чтобы это было в интернете. Я хочу, чтобы это было — здесь. Между нами.
Оля убрала телефон. Неохотно.
Серёжа стоял у раковины. Лицо — уже не такое красное, но всё ещё мокрое. От воды, от слёз, от пота.
— Извини, — сказал он.
— За что именно?
— За то, что брал.
— Воровал.
— Воровал.
Он сказал это с трудом. Слово — тяжёлое.
— И что ты собираешься делать? — спросила я.
— В смысле?
— Ты две недели ел мою еду. Это — деньги. Продукты, время, готовка. Я не требую компенсацию — я не настолько мелочная. Но я хочу знать — что ты собираешься делать, чтобы это не повторилось.
Он молчал. Долго.
— Не буду больше брать.
— Хорошо. Но этого мало.
— Что ещё?
— Объяснить — почему. Почему ты, взрослый мужик, двадцать восемь лет, с зарплатой больше моей — я знаю, аналитики получают больше — воруешь обед у коллеги. У женщины, которая зарабатывает меньше тебя. Почему.
Он смотрел в пол. Молчал.
— Серёжа.
— Я не знаю, — сказал он тихо. — Правда не знаю. Первый раз — случайно. Открыл не тот контейнер. Попробовал — вкусно. Подумал — съем немного, она не заметит. А потом… привык. Каждый день открывал и думал — ещё чуть-чуть. Она столько наготовила, не заметит.
— Я заметила.
— Я знаю. Теперь знаю.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня.
— Извини. Правда извини. Я — идиот.
— Ты — вор. Это хуже, чем идиот.
Он кивнул. Не спорил.
Лена тронула меня за плечо.
— Наташ, может, хватит?
— Нет. Не хватит. Он должен понять. Не только он — все. Это — не мелочь. Это — не «подумаешь, котлетка». Это — чужое. Чужой труд, чужое время, чужие деньги. И когда ты берёшь чужое — ты вор. Неважно, сто рублей или сто тысяч. Вор — это вор.
Катя сказала тихо:
— Наташ, но перец — это жёстко.
— Жёстко? Я две недели думала, что схожу с ума. Две недели проверяла контейнеры, считала порции, сомневалась в себе. Это — не жёстко? А перец — жёстко?
Катя замолчала.
Серёжа стоял у раковины. Мокрый, красный, жалкий.
— Я верну деньги, — сказал он. — Скажи сколько — верну.
Я думала. Две недели, каждый день. Продукты, готовка.
— Три тысячи рублей, — сказала я. — Примерно.
— Хорошо.
Он достал телефон. Открыл приложение банка.
— Номер карты?
Я продиктовала. Он перевёл. Три тысячи рублей. Пришло уведомление.
— Всё? — спросил он.
— Нет. Ещё одно. Ты расскажешь Андрею Викторовичу.
— Что?
— Расскажешь начальнику. Что ты делал. Сам. Своими словами. Не я — ты. Потому что если я расскажу — это будет жалоба. А если ты — это будет признание. Разница.
Он смотрел на меня. Долго.
— Зачем тебе это?
— Затем, что ты должен сам нести ответственность. Не я — ты. Ты украл — ты признаёшься. Не я за тебя — ты.
Он молчал. Минуту. Две.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Расскажу.
Он рассказал. В тот же день. Андрей Викторович вызвал его к себе, потом — меня. Спрашивал, уточнял. Я показала записи — даты, блюда, количество. Серёжа сидел и молчал.
Андрей Викторович сказал:
— Серёжа, это — серьёзное нарушение. Я мог бы оформить это как дисциплинарный проступок. Но Наталья говорит, что вы вернули деньги и извинились. Поэтому — устное предупреждение. Ещё раз — и мы расстанемся.
Серёжа кивнул. Встал. Вышел.
Андрей Викторович посмотрел на меня.
— Наталья, а перец — это было обязательно?
— Нет. Но эффективно.
Он усмехнулся. Почти улыбнулся.
— Не спорю.
Прошло три месяца. Серёжа работает. Со мной не разговаривает — только «здравствуй» и «до свидания». Это — нормально. Я не жду от него дружбы.
Мой обед больше никто не трогает. Контейнеры стоят целые, порции — полные. Котлеты, борщ, сырники — всё на месте.
Лена как-то сказала:
— Ты его уничтожила.
— Нет. Я его — поймала. Уничтожил он себя сам. Когда решил, что можно брать чужое.
— Но перец…
— Перец — это справедливость. Он две недели ел мою еду — я один раз накормила его своей. По-настоящему своей. С сюрпризом.
Лена засмеялась.
— Ты страшная женщина.
— Я — справедливая женщина. Это страшнее.
Перегнула я тогда, когда устроила ловушку с перцем и заставила его признаться начальнику? Или он сам напросился, когда две недели ел мои сырники и думал, что я не замечу?
***
Это Вам понравится: