Шесть коробок конфет. И мой крем.
Семь пакетов на общем столе. Семь женщин в отделе. Шесть пакетов — одинаковые, от мужчин, конфеты «Коркунов», бант, открытка. Седьмой — отдельный, не от мужчин. От Жанны. Лично. Мне.
Я открыла при всех. Коробка. Белая. Надпись золотом — название бренда, которое я видела в рекламе, но никогда не покупала. «Крем-лифтинг. Антивозрастной. Интенсивное восстановление. 50+».
Пятьдесят плюс. Мне сорок один.
Внутри пакета лежал чек. Четыре тысячи двести рублей. Она положила чек в пакет. Не забыла — положила. Чтобы я знала цену.
Жанна стояла рядом. Улыбалась. Семь женщин смотрели — кто на крем, кто на меня, кто в пол.
– Пора уже, дорогая, – сказала Жанна. – Сорок один — не шутки. Я как подруга говорю. Потом спасибо скажешь.
Как подруга. Мы не подруги. Мы коллеги. Четыре года за соседними столами. Она знает, как я пью кофе. Я знаю, сколько она тратит на лицо. Это не дружба. Это принудительная близость, за которую я не расписывалась.
Мне сорок один. Я инженер-проектировщик. Девять лет в этой компании. Я черчу — карандашом, ручкой, в программе, снова карандашом. Ручка протекает — у меня всегда синие пальцы. Чернила въедаются в кожу, в складки, под ногти. Я тру руки мылом каждый вечер, но к утру — снова за чертежами, снова синева.
Морщинки у глаз появились в тридцать пять. Не от возраста — от привычки. Я щурюсь на чертежах. Мелкий масштаб, тонкие линии, цифры в два миллиметра. Я щурюсь, и кожа у глаз собирается в складки — «гусиные лапки», как говорит Жанна. Шесть лет я щурюсь. Шесть лет складки становятся глубже. Я не прячу их. Они — от работы. Они — мои.
Жанна пришла в отдел четыре года назад. Тридцать пять тогда, тридцать девять сейчас. Два года разницы между нами.
Лицо у Жанны — гладкое. Ботокс — раз в четыре месяца. Филлеры — в скулы и губы. Пилинг — раз в полгода. Она рассказывает об этом сама. Не спрашивая, хотим ли мы знать. Тридцать пять тысяч в месяц на уход — она называет цифру с гордостью, как зарплату.
– Мне тридцать девять, а мне никто тридцать не даёт, – говорит она. Часто. При всех.
Первый комментарий — через месяц после её прихода. Я сидела за столом, чертила. Жанна подошла сзади, наклонилась.
– Оль, – сказала она. – Ты крем от морщин не пробовала? У тебя вот тут уже видно.
Она показала на свои глаза. На то место, где у неё — гладко, а у меня — лучики.
Я подняла голову. Карандаш в руке. Чернила на пальцах.
– Мне нормально и так, – сказала я.
– Ну смотри, – она улыбнулась. – Потом поздно будет.
Потом. Поздно. Как будто моё лицо — срок годности. Как будто я — продукт, который портится на полке.
Второй раз — через два месяца. «Оль, я косметолога хорошего знаю — хочешь номер?» Третий — на корпоративе: «Оль, мне вот тридцать семь, а мне никто тридцать не даёт. А тебе сколько дают?» При четырёх коллегах. Я не ответила. Она ответила за меня: «Ну, лет сорок пять, наверное?» Засмеялась. Как будто пошутила.
Семнадцать раз за четыре года. Я не записывала. Я помню каждый. Каждое слово, каждый взгляд, каждое «у тебя тут вот видно». Они отпечатались, как чернила — въелись, не отмываются.
На втором году Жанна начала трогать.
Подходила, протягивала руку — и пальцами, двумя пальцами, указательным и средним, касалась моего лица. У глаз. Там, где морщинки.
– Дай посмотрю, – говорила она. – Вот тут складочка новая.
Я отстранялась. Каждый раз. Отклоняла голову, отодвигалась вместе со стулом. Она не замечала. Или замечала — и не придавала значения. Чужое лицо для неё — территория, на которую можно зайти без стука.
Однажды — при Наташе. Наташе тридцать шесть. Самая младшая в отделе.
– Наташ, – Жанна повернулась к ней, держа пальцы у моего виска. – Глянь. Вот видишь — вот эта складочка? Если б она крем нормальный наносила, этого бы не было.
Наташа посмотрела. На мои морщинки. Потом — на свои руки. Потом полезла в сумку за зеркальцем.
Я видела, как она разглядывала себя. Поворачивала голову влево, вправо. Искала складочки. Ей тридцать шесть. У неё нет морщин. Но после слов Жанны она искала их каждый день. Неделю. Я видела — каждое утро, перед работой, зеркальце из сумки.
Жанна посеяла это в ней. Одной фразой.
Я сказала Жанне тогда:
– Жанна, не трогай моё лицо. Пожалуйста.
Она отдёрнула руку. Подняла брови.
– Ой, какие мы нежные, – она засмеялась. – Я ж по-дружески. Что такого?
Что такого. Она трогает чужое лицо, чтобы показать его недостатки — и спрашивает «что такого».
На третьем году Жанна предложила мне подарок на день рождения.
– Оль, давай я тебе процедуру оплачу? Ботокс — вот сюда, – она показала на свои глаза. – Это же лучший подарок. Лицо!
Она сказала «лицо» так, как говорят «счастье». Как будто это одно и то же.
– Нет, спасибо, – сказала я.
– Зря, – она покачала головой. – Я же помочь хочу.
Помочь. Семнадцать раз за четыре года она «помогала». И каждый раз мне хотелось стать меньше. Ссутулиться над чертежами и не поднимать голову.
Восьмое марта. Пятница.
Мужчины из отдела скинулись — каждой по коробке «Коркунов». Хорошие, добрые мужики. Не знают, что дарить, — дарят конфеты. Каждый год. Нормально. Приятно.
Шесть одинаковых пакетов. И мой — седьмой.
Жанна положила его передо мной. Лично. При семи женщинах. Розовый пакет, бант, внутри — коробка.
Я открыла. Крем. Антивозрастной. 50+.
Чек. Четыре тысячи двести.
– Пора уже, дорогая. Сорок один — не шутки. Потом спасибо скажешь.
Семь женщин. Ирина Павловна — наша начальница, пятьдесят восемь лет, седина, ни разу в жизни не красила волосы — сидела за своим столом и смотрела поверх очков. Наташа — тридцать шесть, та самая, которая неделю искала морщины в зеркале — побледнела. Остальные — кто в пол, кто в чашку, кто в стену.
Я держала крем в руках. 50+. Белая коробка. Золотые буквы.
Чернила на моих пальцах оставили синий след на белом картоне.
Я поставила крем на стол. Перед Жанной. Достала из пакета чек. Четыре тысячи двести рублей. Положила сверху. На коробку.
– Семнадцать раз, – сказала я.
Жанна моргнула.
– Семнадцать раз за четыре года ты комментировала моё лицо. Я помню каждый. «У тебя тут уже видно». «Тебе сколько дают? Сорок пять?» «Крем от морщин не пробовала?» Семнадцать раз ты говорила мне, что моё лицо — не такое, как надо.
Жанна стояла. Улыбка — та, привычная, дежурная — держалась на лице, но уже не двигалась. Застыла.
– Ты трогала мои морщины пальцами. Без спроса. Я просила не трогать — ты сказала «какие мы нежные». Ты предлагала оплатить мне ботокс на день рождения. Ты сказала Наташе — «глянь, видишь складочку». Наташа после этого неделю каждое утро рассматривала себя в зеркало. Ей тридцать шесть. У неё нет ни одной морщины. Но ты заставила её их искать.
Наташа сидела за столом. Смотрела на меня. Глаза блестели.
– Тебе тридцать девять, – сказала я. – Мне сорок один. Два года разницы. Ты тратишь тридцать пять тысяч в месяц, чтобы не выглядеть на свой возраст. Я не трачу ни рубля — и выгляжу на свой.
Я посмотрела на Жанну. На её лицо — гладкое, без складок, без лучиков, без следов от щуривания на чертежах.
– Разница между нами не в морщинах. Разница в том, что я не боюсь своего лица.
Я подвинула крем и чек к ней. Ближе.
– Забери крем. Забери чек. Мне цена твоего мнения не нужна — ни в рублях, ни в советах.
Я села. Взяла карандаш. Чертёж лежал на столе — третий этаж жилого комплекса, разрез, масштаб один к ста. Я прищурилась — как всегда. Складки у глаз собрались в привычные лучики. Мои. Рабочие. Заслуженные.
Жанна стояла. Крем перед ней. Чек — сверху. Семь женщин молчали. Где-то за стеной кто-то засмеялся — другой отдел, другая жизнь.
Жанна взяла крем. Молча. Чек оставила на столе. Ушла к своему столу. Каблуки — тихо по ковролину.
Я работала до шести. Чертила. Щурилась. Пальцы в чернилах. Морщинки у глаз. Карандаш по бумаге.
Чек лежал на моём столе до вечера. Я выбросила его в корзину перед уходом. Четыре тысячи двести. Цена моего лица, по мнению Жанны. Цена того, что я — не такая. Не гладкая. Не залитая ботоксом. Не «ухоженная».
Прошёл месяц. Жанна на следующий день пришла с красными глазами. Плакала или аллергия на новую маску — не знаю. Не спрашивала.
Через неделю подошла ко мне. Встала у стола. Руки вдоль тела — не тянулась к моему лицу. Впервые за четыре года — не тянулась.
– Оль, – сказала она. – Я не хотела обидеть. Я думала, ты просто не знаешь про уход.
Не «прости». «Я думала, ты не знаешь». Как будто я необразованная. Как будто не пользоваться кремом за четыре тысячи двести — это невежество. Как будто знать о морщинах и не бояться их — невозможно.
– Я знаю, – сказала я. Не подняла головы от чертежа. – Я просто не хочу. Это разные вещи.
Она ушла. С тех пор не комментирует.
Наташа написала мне вечером того дня. Восьмого марта. В десять вечера, когда я уже легла.
«Оля, спасибо. Я после твоих слов перестала рассматривать себя в зеркало. Каждое утро искала морщины — после того что Жанна сказала в ноябре. Два месяца. Каждое утро. Теперь перестала.»
Два месяца. Наташе тридцать шесть. Два месяца она каждое утро наклонялась к зеркалу и искала морщины, которых нет. Из-за одной фразы. Одной.
Ирина Павловна — пятьдесят восемь, седина, очки, ни грамма ботокса в жизни — на следующее утро поставила свою кружку рядом с моей. На тумбочке в кухне. Молча. Потом сказала:
– У меня морщин больше. И каждая — заслуженная.
Больше ничего не сказала. Но этого хватило.
Я сижу за столом. Черчу. Щурюсь. Морщинки у глаз — на месте. Чернила на пальцах — синие, не отмываются. Крема — нет. Никогда не было. И не будет.
Не потому что я не знаю. А потому что мне не нужно.
Я перегнула, когда вернула крем при всех? Или подарок, который говорит «ты недостаточно хороша», — не подарок?
***
Это интересно прочитать: