Первый раз я не заметил. Сидел в столовке, ел суп. Обычный суп, куриная лапша, я варю её с вечера, приношу в контейнере, грею в микроволновке. Ничего особенного. Бульон золотистый, лапша домашняя – мать научила, яйцо, мука, нож, доска. Режешь тонко, сушишь на полотенце. Двадцать минут работы, а хватает на три дня.
Кирилл сел напротив. Он всегда садится напротив. Мы в одном отделе, рабочие столы через стенку, обедаем в одно время, двенадцать тридцать. Кирилл покупает в столовке – комплексный за двести восемьдесят. Котлета, пюре, салат из капусты, компот. Каждый день одно и то же. Я приношу из дома.
Я открыл контейнер. Суп, хлеб, огурец. Кирилл открыл свою тарелку. Посмотрел на мою. Потом – я потом это понял – достал телефон и щёлкнул. Я не увидел. Ел суп.
Второй раз – через неделю. Я принёс плов. Настоящий, узбекский, с зирой и барбарисом. Рецепт из ютуба, но я его уже четвёртый год готовлю, набил руку. Рис рассыпчатый, морковь соломкой, мясо – баранина, покупаю на рынке у Ашота, четыреста рублей за кило, но на плов уходит граммов триста, остальное – рис и овощи. Контейнер большой, литровый. Плов в микроволновке не тот, конечно, но всё равно лучше столовской котлеты.
Кирилл сел напротив. Посмотрел на мой контейнер. На его тарелке – та же котлета, то же пюре.
– Это чего у тебя?
– Плов.
– Сам готовил?
– Сам.
– Красиво.
Я кивнул. Ел. Кирилл достал телефон, навёл на мой контейнер. Я увидел.
– Ты что, фоткаешь?
– А? Нет, я маме пишу, – он убрал телефон. – Она спрашивает, как у меня дела.
Я пожал плечами. Мало ли. Может, и маме. Может, показывает, что коллега готовит. Ничего странного. Забыл.
Третий раз я уже запомнил. Среда, я принёс борщ. Борщ – моя гордость. Свёклу запекаю отдельно, бульон на говяжьей кости, четыре часа. Сметана домашняя, на рынке беру, сорок рублей за стакан. Укроп свой, с балкона. Контейнер красный от свёклы, крышка запотела.
Открыл. Запах пошёл по всей столовке. Люди из соседних отделов повернулись.
– О, борщ, – сказал Кирилл. Сел. Достал телефон. Щёлкнул. Даже не скрывал.
– Кирилл.
– М?
– Зачем ты фоткаешь мой обед?
– Маме отправляю, – он улыбнулся. – Она любит смотреть, кто что ест. Интересуется.
– Зачем маме мой борщ?
– Ну, она спрашивает, как я обедаю. А я показываю, что рядом люди нормально едят. Она говорит – учись, Кирюша.
Я помолчал. Кивнул. Ну ладно. Мама интересуется. Бывает.
Только через две недели мне стало интересно. Мы с Кириллом были на совещании, он отошёл в туалет, телефон оставил на столе. Экран загорелся – пришло сообщение. Я не специально, оно просто высветилось.
Мама Кирилла: «Кирюша, а сегодня что у соседа? Скинь фоточку, я Вале покажу».
Вале. Маминой подруге. Мой обед показывают маминой подруге.
Кирилл вернулся, я ничего не сказал. Но начал обращать внимание. Стал считать.
За следующий месяц он сфотографировал мой обед одиннадцать раз. Я ем на работе пять дней в неделю. Два дня из тех он был в командировке, один – на больничном. Из оставшихся восемнадцати рабочих дней – одиннадцать фотографий. То есть каждый раз, когда я приносил что-то из дома. Когда покупал в столовке – не фотографировал. Только домашнее.
Суп куриный – щёлк. Гречка с котлетами – щёлк. Лагман – щёлк. Пироги с картошкой, жена на работе научила, ну то есть бывшая коллега Наталья Ивановна дала рецепт – щёлк. Фаршированные перцы – щёлк. Голубцы – щёлк. Солянка – щёлк. Пельмени домашние – щёлк. Рагу овощное – щёлк. Харчо – щёлк. Запеканка творожная – щёлк.
Одиннадцать фотографий моей еды ушли Кирилловой маме. А от мамы – Вале, маминой подруге. А от Вали – я потом узнал – ещё кому-то.
Я узнал случайно. В курилке. Я не курю, но выхожу с ребятами постоять, подышать. Наш программист Женя сказал:
– Лёх, тебе жену надо. С такой готовкой – любая пойдёт.
– С чего ты взял?
– Кирилл фотки скидывает. Твои обеды. У него мать в ватсапе показывает. Моя тёща видела, позвонила жене, сказала – вот как мужик готовит, а твой макароны сварить не может. Жена мне скандал устроила.
Я стоял и смотрел на Женю. Женя улыбался. Ему было смешно.
Мне не было.
– Подожди, – сказал я. – Твоя тёща видела мои обеды?
– Ну да. Кириллова мать в каком-то чате скидывает. Типа «смотрите, как люди живут». Там твои контейнеры, крупным планом. Борщ, плов, всё дела. Моя тёща в том же чате, они в одном дворе живут.
Чат. Мои обеды – в чате. Чужие люди смотрят на мой борщ и обсуждают. «Смотрите, как люди живут». Как экспонат. Как зоопарк, только вместо животных – контейнеры с едой.
Я вернулся за стол. Кирилл сидел, ковырял котлету. Я достал контейнер. Харчо, второй день, ещё вкуснее, чем свежее – настоялось.
Открыл крышку. Кирилл потянулся к телефону. Привычное движение – правая рука, безымянный палец разблокирует экран, камера.
– Кирилл, – сказал я. – Не надо.
– Чего не надо?
– Не фотографируй мой обед.
– Да я маме просто…
– Я знаю, что ты маме. И что мама – Вале. И что Валя – в чат. И что в чате моя еда ходит с подписью «смотрите, как люди живут». И что жена Жени из-за этих фоток получила скандал от тёщи.
Кирилл положил телефон. Лицо у него стало как у школьника, которого поймали со шпаргалкой.
– Лёх, ну ты чего. Это же комплимент. Мама говорит – вот бы Кирюша так готовил. Она тобой восхищается.
Восхищается. Чужая женщина, которую я никогда не видел, восхищается моим борщом в групповом чате. И другие чужие женщины смотрят на мою еду и тыкают ею своих мужей. «Вот как мужик готовит, а ты – макароны».
– Кирилл, ты фотографируешь мою еду без разрешения. Каждый день. Месяц. Одиннадцать раз за последние три недели. Я считал. И отправляешь неизвестно кому.
– Известно кому. Маме.
– А мама – в чат. А в чате – тридцать человек. Или сколько там. И они обсуждают, что я ем.
– Они хорошо обсуждают, Лёх. Хвалят.
– Мне не нужна похвала от незнакомых людей из чата твоей мамы. Мне нужно спокойно есть свой обед и не думать, что мой контейнер сейчас гуляет по интернету.
– Это не интернет, это ватсап.
– Это одно и то же.
Кирилл замолчал. Поковырял котлету. Потом сказал:
– Ладно, не буду. Извини. Я не думал, что тебя напрягает.
– Напрягает.
– Понял.
Я доел харчо. Помыл контейнер. Думал – всё.
Не всё.
Через три дня я принёс чанахи. Грузинское жаркое, в горшочке – специально маленький горшочек купил, керамический, девятьсот рублей. В духовке два часа, баранина с овощами, аромат на весь этаж. Я не хвастаюсь. Я просто люблю готовить. Мне тридцать шесть лет, я живу один, готовка – моё спасение. Когда Инна ушла, я первый месяц ел дошираки. Потом понял: если я себя не накормлю нормально, никто не накормит. Открыл ютуб. Первый рецепт – яичница с помидорами. Второй – борщ. Третий – плов. За четыре года я научился готовить так, что коллеги просят рецепты. Это моё. Единственное, чем я горжусь.
Так вот, чанахи. Горшочек. Я сел в столовке. Открыл крышку. Пар пошёл.
Кирилл сел напротив. Посмотрел на горшочек. Глаза загорелись. Рука дёрнулась к телефону. Остановилась. Положил руку обратно.
Но через минуту я увидел. Он снял исподтишка. Под столом. Телефон на коленях, камера направлена вверх, на мой горшочек. Кривой ракурс, но видно – керамика, мясо, зелень.
Я не сказал ничего. Доел. Помыл горшочек. Сел за рабочий стол.
Вечером зашёл в ватсап с компьютера. У нас с Кириллом общий рабочий чат, и через него я видел его статус – «в сети». Потом Женя скинул мне скриншот. Не из чата мамы – из другого. Женина жена прислала ему. Жена получила от подруги. Подруга – из чата. Цепочка.
Скриншот: фотография моего горшочка. Кривая, снизу. Подпись от Кирилловой мамы: «Девочки, смотрите, чем сегодня! Это сосед Кирюши по работе. Живёт один, а готовит так, что ресторан плачет. Вот бы наши так! Смотрите, как люди живут, а мы тут сидим».
Двадцать три лайка. Четырнадцать комментариев. «Какой молодец!» «А рецептик можно?» «Вот это мужчина!» «Мой бы так – я бы ему памятник поставила». «А он женат?» «Покажи его!»
«Покажи его». Следующий шаг – моё лицо. Кирилл пока фотографировал только еду. Но от еды до лица – один поворот камеры.
Я сидел перед монитором и чувствовал такое, чего раньше не чувствовал. Не злость. Не обиду. Что-то другое. Как будто меня раздели. Не физически – по-другому. Как будто самое личное, самое моё – кастрюля с борщом, горшочек с чанахи, контейнер с пловом – стало публичным. Как будто я каждый день выхожу на сцену и не знаю об этом. А в зале сидят тридцать незнакомых женщин и обсуждают, насколько я хорош.
Я готовлю для себя. Не для чата. Не для лайков. Не для «покажи его». Я стою вечером на кухне, один, в тишине, режу лук и плачу – не от лука, иногда от лука, а иногда просто так, потому что тихо и некому сказать «попробуй, как получилось». И этот борщ, этот плов, эти голубцы – это мой разговор с самим собой. Единственный разговор за вечер.
И Кирилл фотографирует этот разговор и отправляет маме.
На следующий день я пришёл на работу раньше. Сел за стол Кирилла. Он пришёл в девять пятнадцать, увидел меня.
– О, чего ты тут?
– Сядь.
Он сел. Я положил перед ним телефон. На экране – скриншот. Горшочек, кривой ракурс, подпись мамы, двадцать три лайка, четырнадцать комментариев. «Покажи его».
– Это что? – спросил Кирилл.
– Это мой обед. В чате твоей мамы. Ты снял исподтишка, под столом, после того как я попросил не фотографировать.
Кирилл покраснел. От шеи вверх, как заливает.
– Лёх…
– Четырнадцать комментариев. Одна женщина спросила, женат ли я. Другая попросила меня показать. Показать. Меня. Как экспонат. «Смотрите, как люди живут». Я – не «люди», Кирилл. Я – конкретный человек. Я живу один, я готовлю себе еду, и это моё личное дело. Не контент для маминого чата.
– Я не думал, что это так серьёзно.
– Ты не думал. Ты месяц фотографировал мою еду, одиннадцать раз, я считал. Я попросил прекратить. Ты согласился. И через три дня снял под столом. Тайком. Как шпион. Мой горшочек, который я два часа в духовке держал, сфотографирован с коленей и отправлен тридцати незнакомым женщинам.
– Лёх, мама просто просила. Она говорит – скинь ещё, девочкам нравится. Я не мог ей отказать.
Не мог маме отказать. Тридцатилетний мужик не мог маме отказать. Мама сказала «скинь» – он снял. Под столом. После моей прямой просьбы не делать этого.
– Кирилл, – сказал я. – Позвони маме. Сейчас. При мне. И скажи ей, чтобы удалила все фотографии моей еды из чата.
– Лёх, это перебор.
– Перебор – это фотографировать чужой обед тайком. Звони.
Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Кабинет пустой, девять утра, коллеги ещё не пришли.
– Я не буду звонить маме при тебе, – сказал Кирилл. – Это моя мама.
– А это моя еда. И мои фотографии. Которые ты распространяешь без моего согласия. Если хочешь – я могу поговорить с мамой сам. Или могу написать в этот чат. Женя даст ссылку.
Кирилл побледнел.
– Не надо в чат.
– Тогда звони.
Он позвонил. Я слышал гудки, потом женский голос:
– Кирюшенька!
– Мам, привет. Слушай, я по поводу фотографий. Ну, обедов. Которые я скидываю. Надо удалить.
– Почему? Девочкам нравится! Валя вчера говорит – пусть ещё присылает, мы уже коллекцию собрали.
Коллекцию. Они собрали коллекцию моих обедов. У незнакомых женщин есть коллекция фотографий моей еды.
– Мам, человек просит. Ему неприятно.
– Какой человек? Тот, который готовит? Так он должен гордиться! Я бы гордилась. Передай ему – мы все в восторге. Пусть рецепт борща напишет, Таня просит.
Таня. Ещё одно имя. Ещё один человек, который знает про мой борщ. Ещё один человек, которого я никогда не встречу, но который имеет мнение о моём бульоне.
Кирилл посмотрел на меня. Я покачал головой.
– Мам, удали, пожалуйста. Серьёзно.
– Ладно, ладно. Какие вы все нервные. Удалю.
Она повесила трубку. Кирилл убрал телефон.
– Доволен? – спросил он.
– Нет. Но спасибо, что позвонил.
Мы разошлись по рабочим местам. Через стенку. Я слышал, как он стучит по клавишам. Злится. Стучит громче, чем обычно.
В обед я достал контейнер. Солянка, третий день, самая вкусная – когда всё пропиталось. Кирилл сел напротив. Комплексный – двести восемьдесят, котлета, пюре.
Телефон лежал в кармане. Руки на столе. Не фотографировал.
Я ел и думал: двадцать три лайка. Четырнадцать комментариев. «Покажи его». Тридцать незнакомых женщин. Коллекция.
Прошло шесть недель. Кирилл больше не фотографирует. Но разговариваем мы теперь только по работе. Здравствуйте, до свидания, подпиши акт, перешли письмо. Обедаем в одно время, сидим за одним столом, но молчим. Раньше болтали – про футбол, про машины, про сериалы. Теперь – тишина. Котлета, пюре, компот. Контейнер, крышка, запах. Молча.
Женя сказал, что Кирилл обиделся. Говорит – «я ему комплимент делал, а он истерику устроил». Мама Кирилла, по словам Жениной тёщи, обиделась тоже. Сказала: «Странный человек. Готовит красиво, а показать стесняется. Наверное, проблемы с самооценкой».
Проблемы с самооценкой. У меня. Потому что я не хочу, чтобы мою еду обсуждали тридцать чужих женщин в ватсапе.
Вчера я приготовил хинкали. Первый раз. Тесто месил сорок минут. Фарш – баранина с говядиной, кинза, перец. Лепил два часа. Получилось двадцать шесть штук. Кривоватые, разного размера, но бульон внутри держат. Я ел их на кухне, один, в десять вечера. Горячие, с перцем, руками. Бульон тёк по пальцам. Было вкусно. И тихо.
Никто не сфотографировал. Никто не отправил маме. Никто не написал «смотрите, как люди живут».
Просто я. Хинкали. Тишина.
Перегнул я тогда, что заставил Кирилла при мне звонить маме? Или он сам напросился, когда снял мой горшочек под столом после прямой просьбы не делать этого?
***
Вам понравится: