В этой кружке нет ничего особенного. Керамика, триста миллилитров, тёмно-зелёная, с золотой надписью «Starbucks Reserve». Я купила её в Милане, в Старбаксе на Пьяцца Корд узио, в сентябре две тысячи двадцать второго года. Единственная заграничная поездка в моей жизни.
Мне было тридцать четыре. Я работала в этой компании уже восемь лет. Менеджер по логистике, зарплата шестьдесят две тысячи, отпуск двадцать восемь дней, из которых я обычно брала четырнадцать летом и четырнадцать зимой, на Новый год. В Милан я копила два года. Откладывала по пять тысяч в месяц – сто двадцать тысяч за два года. Перелёт – двадцать восемь тысяч, отель – тридцать шесть за четыре ночи, виза – шесть с половиной. На всё остальное – сорок девять с половиной тысяч. На пять дней. Десять тысяч в день. Включая еду, транспорт, музеи, и если повезёт – один нормальный ужин в ресторане.
Я выбрала Милан, потому что мама мечтала об Италии. Она никогда не была за границей. Преподавала русский и литературу в школе тридцать лет, зарплата – двадцать девять тысяч. Папа – водитель автобуса, сорок одна тысяча. Мы жили в Рязани, в двушке на Московском шоссе, и мама собирала открытки с видами Рима, Флоренции, Венеции. У неё была коробка из-под обуви, в которой лежали сто семнадцать открыток, два путеводителя из букинистического и разговорник итальянского. Она учила слова по вечерам. Buongiorno. Grazie. Quanto costa. Она никуда не поехала.
Мама умерла в январе две тысячи двадцать второго. Инсульт. Скорая ехала сорок минут. Ей было пятьдесят восемь.
Я поехала в Милан за неё. С её разговорником в сумке. Ходила по улицам и говорила buongiorno каждому встречному. Стояла перед «Тайной вечерей» Леонардо и плакала. Съела пиццу «Маргарита» в маленькой траттории, где официант назвал меня bella. Впервые в жизни пила кофе, который не из банки.
В последний день зашла в Старбакс на Пьяцца Кордузио. Не потому что люблю Старбакс – в Рязани его нет, я вообще не знала, какой там кофе. А потому что здание. Бывшее отделение почты, мрамор, колонны, потолок – метров десять. Я стояла внутри и смотрела вверх. Мама бы сказала: «Наташка, ты посмотри, какая красота». Она всегда так говорила – про всё красивое.
На витрине стояли кружки. Тёмно-зелёные, с золотой надписью. «Starbucks Reserve, Milano». Тысяча восемьсот рублей в пересчёте. Я стояла перед витриной и думала: это дорого. Это кружка. Просто кружка. Но она из Милана. И если я куплю – у меня будет вещь оттуда. Не открытка, не фотография в телефоне. Вещь, которую можно взять в руки. Каждое утро.
Я купила.
С тех пор эта кружка стоит на моём рабочем столе. Каждый день я наливаю в неё чай – «Гринфилд», пакетик, ничего особенного. Иногда кофе – растворимый, из общей банки на кухне. Кружка тяжёлая, удобная, ручка широкая. Золотая надпись немного стёрлась за три года – на букве «R» и на «M». Я не мою её жёсткой губкой, чтобы не стиралось дальше.
В офисе у всех свои кружки. Это негласное правило. Маша из бухгалтерии – белая, с котом. Дима из айти – чёрная, «Я не робот». Начальник Павел Сергеевич – синяя, без рисунка, литровая. Лена с ресепшена – розовая, «Best Mom». Андрей из продаж – с логотипом «Спартака». У каждого – своя. Подписанная. На дне – имя маркером или наклейка.
На моей – бирка. Маленькая, белая, я сама написала: «Наташа Л.» Приклеила на дно. Чтобы никто не перепутал, не взял, не помыл чужой губкой.
Двенадцатого ноября в отдел пришёл новый сотрудник. Мальцев Артём. Двадцать пять лет, выпускник Вышки, первое место работы – стажировка в какой-то айти-компании, второе – фриланс, третье – мы. Должность – аналитик. Стол – через проход от моего.
Он пришёл в девять. Кеды, джинсы, свитшот с надписью «data is the new oil». Рюкзак, ноутбук, наушники. Волосы до плеч, борода клочками – не растёт ещё нормально, но он старается. Улыбка широкая, зубы белые, голос громкий. Из тех, кто заходит в комнату и заполняет её целиком. Не размером – звуком.
– Всем привет! Я Артём, ваш новый аналитик. Можно просто Тёма. Рад, рад, рад.
Рукопожатия. Улыбки. Маша показала ему кухню, туалет, принтер. Дима настроил компьютер. Я кивнула из-за монитора. Он кивнул в ответ.
– О, Старбакс! – он увидел мою кружку. – Ризёрв. Миланская?
– Да.
– Прикольно. Я в Милане был, там кофейня – просто вау. Но кружки – это же чистый маркетинг. Платишь за логотип, по сути.
Я промолчала. Отпила чай. Он ушёл к своему столу.
Первый день прошёл нормально. Артём осваивался, задавал вопросы, шутил. Шутил много. Громко. Про каждого что-нибудь говорил – не обидное, нет, скорее наблюдательное. Маше: «О, у вас кот на кружке – значит, дома минимум три кошки». У Маши две. Диме: «Я не робот – иронично для человека, который восемь часов в день код пишет». Дима усмехнулся. Лене: «Best Mom – а дети знают, что вы на работе?» Лена засмеялась.
Мне: ничего. Только про кружку утром. Я подумала – ну и ладно. Не обязан. Новый человек, присматривается.
На следующий день я пришла в девять. Включила компьютер. Пошла на кухню за чаем. Открыла шкаф, где стоят кружки. Наша полка – вторая сверху, отдел логистики и аналитики, семь кружек в ряд.
Я увидела свою. Тёмно-зелёная, «Starbucks Reserve». На месте. Но бирка – другая.
Я взяла кружку. Повернула. На дне – новая наклейка. Белая, аккуратная, напечатана на принтере. Шрифт мелкий, ровный.
«Жертва маркетинга».
Я перечитала. Повернула кружку. «Жертва маркетинга». Вместо «Наташа Л.» – «Жертва маркетинга».
Я поставила кружку на стол. Посмотрела на другие. У Маши вместо «Маша Б.» – «Кошатница анонимная». У Димы вместо «Дмитрий» – «Кожаный мешок с кодом». У Лены вместо «Лена К.» – «Мать-героиня (самоназвание)». У Андрея вместо «Андрей П.» – «Футбольный фанатик, диагноз хронический». У Павла Сергеевича, начальника, вместо «П.С. Громов» – «Большой босс (компенсирует объёмом кружки)».
Семь кружек. Семь новых бирок. Все – напечатаны. Все – наклеены ровно, аккуратно, вместо старых. Старые бирки лежали стопкой на подоконнике. Снятые. Аккуратно, без повреждений. Он не оторвал – он отклеил. Феном, наверное, или паром.
Артём пришёл в девять пятнадцать. Кеды, рюкзак, улыбка.
– Утречко! – он заглянул на кухню. Увидел нас. Мы стояли перед шкафом, все семеро, с кружками в руках.
– О, заметили! – он расплылся в улыбке. – Ну как? Прикольно же? Я вчера остался после работы, час делал. Шрифт подбирал, между прочим.
Маша повернула свою кружку. «Кошатница анонимная».
– Артём, это мой кот. Его зовут Барсик. Он умер в прошлом году. Это последнее, что мне от него осталось. Кружку подарила дочь с его фотографией.
Я посмотрела на Машину кружку. На ней не просто кот. На ней – конкретный кот. Рыжий, с белым пятном на носу. Фото напечатано на керамике. Именной заказ.
Артём моргнул.
– Ой. Ну, я не знал.
Дима повернул свою. «Кожаный мешок с кодом».
– Артём, – сказал Дима спокойно. – Ты переклеил бирку на чужой кружке. Без спроса. В первый рабочий день.
– Во второй, – поправил Артём. – Технически.
– Без разницы. Это чужие вещи. Ты их трогал.
– Я просто наклейки поменял. Это же шутка. Айсбрейкер. Первый день в коллективе, хотел разрядить обстановку.
Айсбрейкер. Он залез в шкаф, снял именные бирки с чужих кружек и наклеил свои. На вещи, к которым не имеет отношения. На кружку с мёртвым котом. На кружку начальника. На мою кружку из Милана.
Лена посмотрела на свою. «Мать-героиня (самоназвание)».
– У меня трое детей, – сказала Лена. – Младшему два года. Я сплю четыре часа в сутки. Муж ушёл полгода назад. Эту кружку мне подарила старшая дочь на День матери. Ей девять. Она сама выбирала надпись. «Best Mom». Для неё это не самоназвание. Для неё это – правда.
Артём перестал улыбаться.
– Ребят, ну я же не со зла. Я не знал историю каждой кружки. Это просто шутка. В айти-компаниях так делают, это нормально.
– Это не айти-компания, – сказал Павел Сергеевич. Он стоял в дверях. Кружка в руке. «Большой босс (компенсирует объёмом кружки)».
– Павел Сергеевич, простите, я…
– Эту кружку мне подарила жена на пятидесятилетие. Литровая, потому что я пью много чая. Она заказывала в мастерской, выбирала цвет – синий, мой любимый. Она умерла в две тысячи двадцать третьем. Рак. Я пью из этой кружки каждый день. И сегодня на ней написано «компенсирует объёмом кружки».
Тишина. Полная тишина. Семь человек на кухне. Семь кружек. Семь историй. Семь содранных бирок.
Я держала свою. Тёмно-зелёную. «Жертва маркетинга».
– Артём, – сказала я. – У каждой кружки здесь есть история. Ты пришёл вчера. Ты не знаешь ни одной. Но ты решил, что имеешь право их переименовать.
– Я просто…
– Моя кружка из Милана. Я была там один раз в жизни. Копила два года. Поехала после смерти мамы. Мама мечтала об Италии и не доехала. Я пила из этой кружки кофе на площади, где мама хотела стоять. И привезла её сюда. И каждое утро наливаю в неё чай. И каждое утро вспоминаю маму. А ты написал «жертва маркетинга».
Артём стоял. Руки опустились. Улыбка – давно нет. Лицо – красное, от шеи вверх.
– Я не знал, – сказал он тихо.
– Ты и не мог знать, – ответила я. – В этом и дело. Ты не знал – и всё равно сделал. Не спросил. Не подумал. Просто решил, что ты умнее, остроумнее и современнее. Что мы тут все «кожаные мешки», «жертвы маркетинга», «анонимные кошатницы». Что наши кружки – это просто кружки. А они – не просто кружки.
Андрей из продаж молчал всё это время. Он повернул свою. «Футбольный фанатик, диагноз хронический».
– Я ходил на «Спартак» с отцом, – сказал Андрей. – С семи лет. Каждое воскресенье. Отец умер в двадцатом. Ковид. Эту кружку я купил на последнем матче, на который мы ходили вместе. «Спартак» – «Зенит», три-два. Отец кричал так, что охрип. Через месяц его не стало.
Артём прислонился к стене.
Я посмотрела на полку. Семь кружек. Семь человек. Четыре мёртвых – мама, кот, жена, отец. Один ушедший муж. И двадцатипятилетний мальчик, который решил, что знает лучше.
– Верни бирки, – сказал Павел Сергеевич. – Сейчас.
Артём кивнул. Взял стопку со старыми наклейками с подоконника. Начал клеить обратно. Руки дрожали. «Наташа Л.» – на дно моей кружки. «Маша Б.» – на дно Машиной. «Дмитрий» – Диме. «Лена К.» – Лене. «Андрей П.» – Андрею. «П.С. Громов» – Павлу Сергеевичу.
Клеил молча. Мы стояли и смотрели. Никто не помогал. Никто не говорил «ладно, проехали». Потому что не проехали.
Когда закончил, выпрямился. Посмотрел на нас.
– Простите, – сказал он. – Я реально не подумал. Мне казалось – это смешно.
– Смешно – это когда всем смешно, – сказала Маша. – Когда смешно одному – это не шутка. Это хамство.
Артём ушёл за свой стол. Сел. Надел наушники. Молчал до конца дня.
Я налила чай в свою кружку. «Starbucks Reserve, Milano». Бирка на месте. «Наташа Л.» Золотая буква «R» стёрта, буква «M» – почти. Ручка тёплая.
Отпила. «Гринфилд», пакетик. Ничего особенного.
Прошло шесть недель. Артём работает. Тихо. Шутит редко. Кружку себе принёс – белую, без надписи. Бирку написал: «Артём М.» Без остроумия. Без шрифтов. Просто имя.
С Машей он извинился отдельно. Я видела – подошёл к ней на кухне, говорил тихо. Маша кивнула. Перед Леной – тоже. Перед Павлом Сергеевичем – не знаю, но начальник стал с ним здороваться нормально, значит, наверное, что-то было.
Передо мной не извинялся. Отдельно – нет. Общее «простите» на кухне – да. Но отдельно – нет. Может, не считает нужным. Может, считает, что я перегнула. Может, до сих пор думает, что моя кружка – просто маркетинг.
Она и есть маркетинг. Зелёная керамика, золотая надпись, логотип сети. Тысяча восемьсот рублей за бренд. Он прав.
Но внутри этого маркетинга – Пьяцца Кордузио. Мраморные колонны. Потолок десять метров. И мамин голос: «Наташка, ты посмотри, какая красота».
Этого на бирке не напишешь.
Я перегнула, когда высказала всё на кухне при всех? Или он сам напросился, когда в первый рабочий день переклеил бирки на чужих кружках?
***
Это интересно: