– Девочки, обед отменяется. У нас завал, – Инга Валерьевна сказала это, не отрываясь от монитора. Даже не повернулась.
Я стояла в дверях её кабинета с курткой в руках. За спиной – три девчонки из отдела. Мы уже собрались. Час дня, обеденный перерыв, законные шестьдесят минут. Единственный час за весь день, когда можно выдохнуть, сходить в столовку через дорогу, съесть горячий суп и просто посидеть по-человечески.
– В смысле – отменяется? – спросила я.
– В прямом. Сидите на местах, доделывайте отчёты. Жанна Игоревна из управления приезжает в три. Если не будет готово – головы полетят. И мои, и ваши.
Я работала в этой конторе четыре года. Районный отдел социальной защиты. Зарплата – тридцать одна тысяча. Четыре сотрудницы в отделе, начальница – пятая. Инга Валерьевна Пескова, сорок семь лет, крашеная блондинка с тяжёлым подбородком и привычкой говорить так, будто делает одолжение.
И вот этот запрет на обед – не первый раз. Не второй. И даже не десятый.
За четыре года Инга Валерьевна отменяла нам обед минимум раза три в месяц. Я считала. В прошлом ноябре – четыре раза. В декабре – пять. Перед Новым годом мы три дня подряд сидели с часу до двух за компьютерами, потому что «годовой отчёт». Двенадцать обедов за два месяца. Двенадцать часов, в которые мы имели право выйти, но не вышли.
Потому что Инга Валерьевна запретила.
Никто не спорил. Ни Люда, ни Катя, ни Зоя. Люда – потому что у неё ипотека и двое детей, она боялась слово лишнее сказать. Катя – потому что устроилась полгода назад и считала, что «везде так». Зоя – потому что ей до пенсии осталось два года и она просто терпела.
А я терпела, потому что куда деваться. Работа – не сахар, но стабильная. Соцпакет, тринадцатая, отпуск по графику. В нашем городке с населением сорок тысяч выбирать особо не из чего.
Но в тот день что-то сломалось.
Я повесила куртку обратно на крючок. Села за стол. Открыла файл с отчётом. Рядом Люда тихо вздохнула, достала из сумки яблоко и положила перед собой. Даже откусить не решалась – Инга Валерьевна не любила, когда ели за рабочими столами. Говорила – «это офис, а не столовая».
Прошло двадцать минут. Я печатала, желудок сводило. Утром выпила только чай – не успела позавтракать, потому что везла дочку в сад к семи тридцати, а потом неслась на маршрутке через весь город. Рассчитывала на обед.
И тут я услышала запах.
Из-за двери кабинета Инги Валерьевны – она сидела через стеклянную перегородку, дверь приоткрыта – потянуло чем-то домашним. Хлеб, колбаса, может, сыр. Я повернула голову. Через стекло было видно: начальница сидела за своим столом, перед ней – развёрнутый бумажный свёрток. Два бутерброда с докторской, один с сыром, термос. Она аккуратно откусывала, жевала и смотрела в экран.
Она ела. Прямо у нас на глазах. В своём кабинете, за стеклянной стенкой, в полной тишине.
Нам запретила. А сама – ела.
Я посмотрела на Люду. Люда смотрела на яблоко. Катя уставилась в монитор. Зоя сняла очки и протирала их – руки чуть дрожали.
Никто ничего не сказал.
А я сидела и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Не злость даже – какая-то дикая, ясная обида. Четыре года. Три раза в месяц. Двенадцать часов за два месяца. А сегодня – бутерброды за стеклом.
Я продолжала печатать. Но в голове уже тикало.
После работы я пришла домой, покормила Алису, уложила её и села за компьютер. Открыла Трудовой кодекс. Статья сто восемь. Читала медленно, по слогам, как будто в первый раз.
«В течение рабочего дня работнику должен быть предоставлен перерыв для отдыха и питания продолжительностью не более двух часов и не менее тридцати минут, который в рабочее время не включается».
Не включается. То есть это моё время. Не Инги Валерьевны. Не конторы. Моё.
«На работах, где по условиям производства предоставление перерыва для отдыха и питания невозможно, работодатель обязан обеспечить работнику возможность отдыха и приёма пищи в рабочее время».
У нас не конвейер. Не скорая помощь. Не атомная станция. У нас – отчёты в Excel. Которые можно доделать после обеда. Или утром. Или завтра.
Я скачала статью, распечатала на домашнем принтере и положила в сумку.
На следующий день всё повторилось. Без перерыва. Инга Валерьевна объявила в двенадцать пятьдесят:
– Жанна Игоревна перенесла визит на пятницу. Но отчёты всё равно сдаём сегодня. Обедаем на месте.
«На месте» – это значило: не обедаем вообще. Потому что за рабочим столом есть нельзя, а больше негде. Комнаты отдыха у нас не было. Раньше была – маленькая каморка с чайником и микроволновкой. Но год назад Инга Валерьевна забрала её под архив. Сказала – «нечего рассиживаться, для чая есть утро и вечер».
Микроволновку выбросили. Чайник перенесли в коридор, на подоконник. Там же стояли две чашки и банка растворимого кофе.
И в этот раз – ровно в час пятнадцать – из её кабинета снова потянуло бутербродами.
Я встала. Подошла к двери. Постучала.
– Что? – даже не подняла глаза.
– Инга Валерьевна, у нас обеденный перерыв по трудовому договору – с часу до двух. Вы не можете его отменить. Это статья сто восемь ТК.
Она наконец посмотрела на меня. С бутербродом в руке. Докторская колбаса розовела на белом хлебе. Крошки на клавиатуре.
– Ленка, ты серьёзно сейчас?
– Серьёзно.
– Отчёты кто будет делать?
– Мы. После обеда. За час справимся.
– А если не справитесь?
– Справимся.
Она положила бутерброд. Вытерла пальцы салфеткой. Посмотрела на меня тем взглядом, которым обычно смотрела на посетителей, когда те приносили не те документы.
– Лен, я тебе говорю – сядь и работай. Я начальник отдела. Я решаю, когда обед.
– Нет, – я говорила ровно, но внутри всё звенело. – Вы не решаете. Это закон решает. Обеденный перерыв – это не ваша инициатива и не ваша милость. Это моё законное право. Которое вы нарушаете три раза в месяц уже четыре года.
Тишина. За стеклом три головы повернулись ко мне. Люда. Катя. Зоя.
– Ты что, жаловаться пойдёшь? – голос Инги Валерьевны стал низким.
– Если понадобится – пойду. В трудовую инспекцию. С датами. Я записывала.
Это была правда. Последние четыре месяца я записывала каждый пропущенный обед в блокнот. Дата, время, причина, которую озвучивала Инга Валерьевна. Семнадцать записей за четыре месяца.
Инга Валерьевна откинулась на стуле.
– Ну иди. Иди на свой обед. А потом посмотрим, кто тут нужен, а кто – нет.
Я вернулась к своему столу. Взяла куртку.
– Девочки, пойдёмте обедать. Имеем право.
Люда посмотрела на меня. Потом на стеклянную стенку, за которой Инга Валерьевна сверлила нас взглядом. Потом снова на меня.
– Я, наверное, тут посижу, – сказала Люда тихо.
Катя опустила голову. Зоя сняла очки, надела, сняла опять.
Я пошла одна.
В столовой через дорогу взяла борщ, котлету с пюре и компот. Двести двадцать рублей. Ела медленно. Руки подрагивали, но я заставляла себя не торопиться. Мой час. Моё время. Мой борщ.
Вернулась без трёх минут два. Села за стол. Открыла файл.
Инга Валерьевна вышла из кабинета ровно в две ноль одну.
– Лена, зайди.
Я зашла.
– Закрой дверь.
Закрыла.
– Значит, так, – она говорила тихо. – Ты у нас юрист теперь? Трудовой кодекс выучила? Давай я тебе объясню, как тут всё работает. Жанна Игоревна приезжает – мы готовимся. Приезжает проверка – мы готовимся. Приезжает кто угодно – мы готовимся. И в это время мы работаем. Все. Без перерывов. Потому что я так решила.
– А сами вы обедаете, – сказала я.
– Что?
– Вы обедаете. Бутерброды. У себя в кабинете. Мы видим через стекло. Нам нельзя, а вам – можно?
Её лицо стало красным. Не от стыда – от злости.
– Я – начальник. Я имею право есть за своим столом.
– А мы за своими – не имеем. Вы сами запретили. «Это офис, а не столовая». Ваши слова.
Пауза. Она смотрела на меня так, будто я плюнула ей на стол.
– Ты доиграешься, Лена.
– Может быть. Но обедать я буду каждый день. С часу до двух. Как положено.
Я вышла.
На следующий день я снова ушла на обед. Одна. Люда, Катя и Зоя сидели за столами. Инга Валерьевна ела бутерброды за стеклом.
На третий день Люда встала и молча взяла куртку. Я посмотрела на неё. Она не смотрела в сторону стеклянной стенки.
– Я с тобой, – сказала она.
Мы пошли вдвоём.
На четвёртый день присоединилась Катя. На пятый – Зоя. Четыре женщины в куртках прошли мимо стеклянного кабинета, в котором сидела начальница с термосом.
Инга Валерьевна ничего не сказала. Но когда мы вернулись, на доске объявлений в коридоре висел приказ: «В связи с производственной необходимостью обеденный перерыв сотрудников отдела переносится с 13:00–14:00 на 14:00–15:00».
Четырнадцать – пятнадцать. За час до конца рабочего дня. Когда столовая через дорогу уже закрывалась – она работала до четырнадцати тридцати.
Это был удар.
Не по закону – формально она имела право менять время обеда, если это не противоречило договору. Но по сути – это была месть. Чистая, аккуратная, бюрократическая месть. «Хотели обед? Получите. В два часа. Когда есть негде».
Люда пришла ко мне на следующее утро. Глаза красные.
– Лен, может, не надо было? Теперь вообще хуже стало. Хоть раньше в час уходили – можно было хоть в «Пятёрочку» за булкой сбегать. А теперь – в два? Куда идти в два?
Я молчала. Потому что Люда была права. Стало хуже.
Но внутри меня сидело что-то твёрдое. Маленькое и острое, как гвоздь. Четыре года молчания. Семнадцать записей в блокноте. Бутерброды за стеклом.
Я позвонила в трудовую инспекцию. Рассказала всё. Про отмену обедов – три раза в месяц на протяжении четырёх лет. Про ликвидацию комнаты отдыха. Про перенос обеда на четырнадцать, когда столовая уже закрыта. Про бутерброды начальницы за стеклянной стенкой, пока мы сидим голодные.
Женщина на том конце провода слушала внимательно.
– У вас есть доказательства?
– У меня есть блокнот с датами. Семнадцать случаев за четыре месяца. И есть три свидетельницы – мои коллеги.
– Напишите заявление. Можно через «Госуслуги».
Я написала в тот же вечер. Подробно. С датами, с цитатами, с описанием кабинета и стеклянной перегородки. Отправила.
Инга Валерьевна узнала через неделю. Ей позвонили из инспекции – предупредили о проверке.
Она вызвала меня. Закрыла дверь. На столе не было бутербродов. Термоса тоже.
– Ты написала жалобу, – это был не вопрос.
– Да.
– На меня.
– На нарушение трудового законодательства.
Она встала. Подошла к окну. Постояла. Потом повернулась.
– Лена, ты понимаешь, что ты сделала? Ты же подставила весь отдел. Приедет проверка – будут ковырять всё. Не только обеды. Всё. И журналы, и инструктажи, и табели.
– Я написала про обеды. Про то, что вы нарушали мои права. Четыре года.
– Ты здесь не одна работаешь! У Люды ипотека. У Зои два года до пенсии. Ты о них подумала?
Вот это было больно. Потому что она была отчасти права. Я подумала о себе. О своём обеде. О своём борще. О том, как стою в дверях с курткой, а мне говорят – «обед отменяется». О бутербродах за стеклом.
Но я подумала и о Люде, которая четыре года жевала яблоко украдкой. О Кате, которая думала, что «везде так». О Зое, у которой гастрит от нерегулярного питания – она сама мне говорила.
– Я подумала обо всех, – ответила я. – Именно поэтому написала.
Проверка пришла через десять дней. Два человека из инспекции. Ходили, смотрели, спрашивали. Поговорили с каждой из нас отдельно. Люда подтвердила – обеды отменялись регулярно. Катя подтвердила. Зоя – тоже, хотя руки у неё тряслись.
Результат: предписание. Инге Валерьевне – устранить нарушения. Обеденный перерыв – с тринадцати до четырнадцати. Оборудовать место для приёма пищи. Штраф – на организацию, не на неё лично. Тридцать тысяч рублей.
Через неделю в бывшей архивной каморке снова стоял чайник. И микроволновка – новая, купленная за счёт конторы. И маленький столик с двумя табуретками. Не шикарно, но хоть что-то.
Прошёл месяц. Обеды больше никто не отменяет. С часу до двух мы берём куртки и идём через дорогу. Борщ, котлета, компот. Или разогреваем контейнеры в микроволновке.
Инга Валерьевна со мной не разговаривает. Совсем. Только по работе – сухо, коротко, через зубы. Документы кладёт на край стола, не глядя. На планёрках обращается к Люде, даже если вопрос касается меня.
Люда говорит – «ты молодец». Но тут же добавляет – «только она тебе это не простит». Катя молчит. Зоя однажды подошла ко мне в коридоре и тихо сказала: «Спасибо, Лен. Желудок уже не болит так».
А вчера на планёрке Инга Валерьевна посмотрела на часы в двенадцать пятьдесят пять и сказала:
– Ну, у кого-то же обед скоро. Не буду задерживать.
Сказала так, что воздух загустел. С такой интонацией, будто «обед» – это ругательство. Будто мы – бездельницы, которые вместо работы ходят есть борщ.
Я промолчала. Встала. Взяла куртку.
Не жалею. Но лёгкой моя жизнь в этом отделе точно не стала.
Перегнула я, когда написала в инспекцию? Или правильно сделала? Можно же было просто тихо уходить на обед – и всё. А вы бы как поступили?
***
Интересное к прочтению: