Из воспоминаний Дмитрия Петровича Сонцова, адъютанта фельдмаршала князя И. Ф. Паскевича
Самое неприятное во время войны для адъютантов, это отдельные поручения, - посылки, весьма часто неопределённого характера. В сущности, они требуют более мужества, более самопожертвования, чем самое жаркое сражение; там ты оживлен всею деятельностью окружающего: звук барабанов, грохот ядер, свист пуль, движение масс, всё способствует к настроению доходящего до экзальтации; к тому же и опасности делятся обще с тысячами, что отчасти сильно действует на настроение: как говорится, - "на людях и смерть красна".
Тут едешь один и не вполне уверен - туда ли куда надо; недоволен собою и всем окружающим, невольно чувствуя себя как бы брошенным всеми; в самых мрачных мыслях и в постоянной опасности быть схваченным первою попавшеюся сволочью, и умирать не воином, как на поле сражения, а быть растерзанным, мучимым, повешенным, забитым как собака, по произволу первого попавшегося негодяя или пьяницы, своим краснобайством возбудившего дух патриотизма или скорее инстинкт кровожадности в своих согражданах.
В Венгрии (здесь венгерская кампания 1848-1849), сверх этих "приятностей" пути, для отдыха лошадей или перемены их, должны мы были останавливаться в неприязненных мадьярских селениях от 20 до 30 т. жителей и требовать их содействия, для возможного продолжения дороги; тут опасность и произвол окружающей среды принимали огромные размеры и это поневоле повторялось через 30 или 40 вёрст.
Есть трудные минуты в быту военном, но они всегда вспоминаются, впоследствии, с истинным удовольствием и переносятся с полным равнодушием и даже с чувством внутренней отрады: есть неоспоримое чувство довольства и приятности смотреть прямо "в глаза смерти и как бы вызывать ее на бой", преодолевать преграды и препятствия, - невозмутимо переносить невзгоды и лишения.
Не рассчитывая на час жизни, не помышляя даже о ней, - живёшь сильнее, сознавая в себе достоинство моральной самостоятельности человека. Не испытавшие этих ощущений не поверят им; но каждый военный, не по одному только мундиру или выправке, согласится со мною.
По приезде в Бартфельд, маленький городок в одну улицу, по поручению фельдмаршала, - много было мне хлопот с чиновниками интендантства, привыкшими жить "спустя рукава", не думая подвинуть наши дела вперёд. Наконец добился я отправки провианта следуемого количества в Главную квартиру; мы удачно для сего наняли случившихся в Галиции русских извозчиков, на подводах самого интендантства и частью на телегах местных жителей, добытых не с помощью австрийцев, а наших казаков.
Я был старый знакомый интендантства: еще в 1848 году, при средоточии войск в Польше, - фельдмаршал Паскевич, недовольный некоторыми распоряжениями продовольственных наших деятелей, поручил мне от себя "наблюдение над этой частью администрации в армии".
Моя обязанность была приискивать продавцов и иметь их на виду; при утверждении цен фельдмаршалом, во время докладов об этом предмете я должен был всегда находиться в Замке; и прежде чем утвердить оные, Паскевич справлялся у меня о приисканных мною и, в случае их выгодности, отдавал мне деньги для задатков и от своего имени приказывал водить подрядчиков в интендантство, для заключения с ними контрактов.
В продолжение нескольких дней, проведенных в Бартефельде, я все свободное время бывал у Реада (Николай Андреевич). На первом нашем переходе у него переломлена была нога брыкнувшею артиллерийской лошадью в то время, как он проезжал около орудия и с тех пор лежал он в Бартфельде в ужасном положении от скуки и одиночества, а главное - для старого воина, от невозможности участвовать в войне.
Он обрадовался моему приезду, что со мною мог он говорить о Варшаве, узнать все новости, все слухи и происшествия Главной квартиры.
В Бартфельде открылась у меня сильная лихорадка, но делать было нечего: надо было возвращаться. К тому же я боялся опоздать к Гроссвардейнскому сражению. Оставив в лазарете заболевшего моего человека, Ивана, и взяв гусарского солдата, вышедшего из оного и долженствовавшего быть отправленным в полк, я предпринял обратное путешествие, самое печальное, какое можно вообразить.
Я возвращался в 30 градусов жары, без капли воды для утоления моей жажды; где встречал арбуз, я уничтожал его целиком, для большого прогресса пароксизмов, инстинктивно приходил в себя в сёлах, где нужно было добывать лошадей, чтобы ехать далее, в том же почти летаргическом состоянии.
Опять встречал гонведов, но с мирным настроением. Раз вОзник мой свернул с дороги к банде, расположенной в соседстве, но и тут инстинкт самосохранения пробудил меня, чтобы с помощью моего гусара обратить его на путь истины. Наконец достиг я Гроссвардейна и, отдав отчёт о поездке фельдмаршалу, усердно принялся за хинин, в обширных приёмах предписанного мне Россетом.
После занятия Дебрецена, Гёргей присылал своего адъютанта парламентёром мира на условиях; фельдмаршал не принял его и отвечал, что "он пришёл сражаться с венгерцами, а не заключать мир, и с что этим предложением Гёргей может адресоваться к австрийцам", - но всё, чего желал Гёргей, это сдаться русским.
Он написал командующему авангардом нашей армии графу Ридигеру письмо, в котором уведомлял его, что "он сдается русской армии без условий, надеясь на великодушие русского Императора (Николай I); просил его назначить место, куда ему прийти, чтобы положить оружие перед русским войском; но, в случае ежели ему в этом будет отказано, то он пойдёт на австрийскую армию и, разбив ее, все-таки положит оружие перед русскими".
На другой день, 1-го августа, в Вилагоше, Ридигер встретил Гёргея во главе всего его войска. Диктатор Венгрии, подъехав к нему, вручил ему свою саблю, которая тотчас же ему была возвращена и, сев в коляску с Ридигером, поехал к фельдмаршалу в Гроссвардейн. Войско венгерское положило перед нами свое оружие – война была кончена.
Другие отряды венгерцев последовали его примеру и сдавались нам. Они небольшими отрядами пробивались сквозь австрийцев и приходили в Гроссвардейн, прямо в ратушу, чтобы положить оружие - сдалось 70000 солдат с 200 орудиями.
Многие упрекали Паскевича в осторожности и медлительности действий во время Венгерской кампании; но он сам говорил, что берег войска: избегал кровопролития, не нуждаясь в пустой славе, уверенный - одними стратегическими движениями достигнуть полного покорения Венгрии к 1-му августа 1849 года, как обещал он при выезде из Варшавы на войну, - и исполнил свое обещание в точности, сохранив войско для более серьезной войны, которую он предполагал в скором будущем.
Ни один из врагов Паскевича (а их было много) не может отказать ему в двух наиглавнейших качествах предводителя армии: в умении кормить солдат и в личной отваге.
Излишняя храбрость, иногда даже вредная в предводителях, простительный порок в военном человеке. Фельдмаршал, с огромной свитой, на белой лошади, всегда находился на самом видном пункте; он имел привычку посылать со своими приказами по два адъютанта, и отдавал приказы ясно: можно было переспросить его; отдавая их, он всегда смотрел в глаза посылаемого.
Малейшее, несвойственное военному, внутреннее волнение было замечаемо, и не могший совладать с ним не имел места в свите его.
Благодарная Австрия, только что вышли мы из Венгрии, поспешила повесить всех генералов, сдавшихся нам.
Гёргей один избежал этой участи, конечно, от того, что мы были еще в Гроссвардейне, когда получил он прощение и уехал в выбранное им местожительство.
16-го августа фельдмаршал выехал в Варшаву. Я поспешил последовать за ним в тот же день. В давно желанную Варшаву я прибыл из Кракова, по железной дороге, в 7 часов вечера 22-го августа 1849 года.
Другие публикации:
- У них, сволочь разная, нарочно наших отсталых подкарауливала да убивала (Из рассказов Андрея Михайловича Фатеева)