Из рассказов Андрея Михайловича Фатеева
Отставной солдат Петров, отслуживший полный срок службы в Московском гусарском полку (?) был человек немолодой. Он был родом из Орловской губернии, склад ума его был чисто русский, но отчасти, переделанный на солдатские нравы. Человек бывалый и к тому же еще серьёзный.
В разговоре, из вежливости, имел привычку величать меня "сударем", а также любил "пестрить" выражениями, привычка, свойственная вообще нашим солдатам до того, что они сами того не замечают и уже никогда с нею не расстаются.
Вот один из рассказов его.
- А в каких местах ты был в Венгрии? - спросил я его однажды, когда у нас зашла речь о венгерском походе.
- Да в разных, только, признаться сказать, сударь, ходил-то я много, а видел не Бог знает что.
- Как же так, братец, - возразил я: - ходил много, а видел мало?
- Да так, сударь, - скромно отвечал Петров, - много ль с седла-то нашего увидишь? В военном походе, известно, наш брат солдат, всегда на своем месте должен быть, во фрунте. С бивака то ж отлучаться нельзя: раз, служба не позволяет, а второе, куда и пойдешь-то в незнакомой стороне?
Разве так, ненадолго, да и то больше в ночное время, сбегаешь промыслить что-нибудь из съестного: гуська ли, курочку ли, а не то и барашка где-нибудь прихватишь.
- Ну, все-таки, я думаю, видал же виды? Расскажи-ка, любезный Петров, - сказал я. Петров задумался.
- Да оно вестимо, сударь, - наконец, отвечал он, - не слепой же я в те поры был. Только все-таки, вам доложу, запамятовал много, - шутка ли, ведь почти 11 годов прошло с тех пор. Все это, сударь, как будто во сне видел... То только могу вам сказать, что вот и в Польше долго я был, и на Украйне и в Бессарабии, и за Дунаем в туретчине был, - а все не то. Супротив Венгрии, сударь, другую сторону найти трудно.
Много мы, сударь, в этот поход труда понесли. Оченно холодно было, даром, что май месяц в те поры был даже в исходе. А уж дороги горные, не приведи Господи! Сказывают люди, что на Кавказские горы больно все это похоже. А тут под ногами каменья все острые валяются, словно насеяно их.
Совсем верхом не можно было ехать, все больше сами шли, да лошадей в поводу вели; а обоз да артиллерию в иных местах на руках вниз спущали.
Сёл тут, сударь, больших нет, а так кое-где малые деревушки в горах разбросаны, и народ, что мы здесь видали, бедный, мышеловки делают да продают. Сказывают люди, к голоду терпелив испечет: себе лепешку пресную, да целую неделю ею сыт.
Говорят, что в старинные годы из этих мест люди на разбои большие ходили, и панов в замках грабили и мучили. Много, сударь, этих замков старинных и поныне еще в горах видеть можно. Торчит в вышине, словно гнездо ласточкино прилеплено, кажись и подступиться к нему нельзя совсем.
Тут же, в горах, и уродов много мы видали. У иного зоб на шее, как тыква большая, висит; у другого чрево, словно барабан, вперед выпячено; у того, вместо рук, только соски какие-то висят, или ноги высохши, словно тычинки.
Сказывает народ, что все это от воды тамошней, снеговой, что с гор течет, да разную дрянь с собой несет. Так в компании и ходят да Христа-ради просят, а сами чуть-чуть лохмотьями прикрыты. Бывало, походом, встретим их, так хлебушка своего, или сухариков им с коня подаем. И цыган, сударь, иногда мы в этих местах встречали. Только, признаться сказать, и смотреть-то на них погано.
- Отчего же? - спросил я.
- Да так, сударь. Голые ходят, и живут в норах, стервом (падалью) питаются. Издохнет лошадь, да при дороге валяется, он сидит на ней, да ножом мясо обрезывает, а то в просто руками рвет, да сырое в рот пихает. Тьфу! Просто, зверь. А завидит человека, так сейчас прочь бежит. Тело-то у него чёрное такое, и головища огромная, всклокоченная!
Зато уж, сударь, как спустились мы с гор, теплынь такая стала! Ну, да и то сказать: дело-то в первых числах июня месяца было. Какие хлеба пошли! Сады, сударь, какие фруктовые! Тут и деревень больше, и народ, хоть простой, да чистый! Словаками прозываются, и веры, сударь, католицкой больше держатся, все равно, что в царстве Польском в иных местах бывают, я еще и в часовенках их иногда бывал.
Речь, сударь, у здешнего народа не то на польскую похожа, не то на церковную нашу; только так чудно они говорят: тянут как-то слова-то, словно поют. С виду больно похожи они на наших православных, особливо простой народ, - одёжу носят больше белую, в бородах ходят, да такие бороды-то у них все славные; сами волосом русавые, и глаза у них голубые. Ласковый народ, да и смирный; к тому же, известно, у немцев в загоне.
И солдаты из них, что в мадьярских войсках служили, опосля, особливо после Вейценского сраженья, толпами от них бегать начали да нам передаваться.
Идем бывало походом, глядим в кустах аль при дороге 2-3 человека стоят да ружья вверх поднимают, а на штыке платок аль тряпичка прицеплена, - значит, сдаться хочет. Любили мы, сударь, их таким манером в плен забирать! Выскочишь из отделения, подскочишь к нему, - сейчас на колени упадет, ружье вперед себя бросит, и пальцы указательные крест на крест сложит, то есть, пардону просит "Фёрдинанд, Фёрдинанд!", - говорит.
А раз, сударь, из этих самых мест мужики и шпионов троих нашему авангардному начальнику выдали. Мы, полк наш, то есть, почитай всю эту кампанию в авангарде шли.
- Кто у вас в то время авангардом командовал?
- Да был генерал. Вот дал Бог память, как он звался забыл, сударь! Знаю только что из немцев: до того он долго на Кавказе служил (возможно Григорий Христофорович фон Засс). Лихой такой, бойкий! Бывало, всегда на казачьей лошади, впереди отряда, иноходью идет, а отряд за ним, особливо хвост, чуть не рысью бежать должен; много этим самым и морил он нас без нужды.
Бывало, на привале, приляжет наземь, задремлет, да глядишь часа три проспит, разбудить никто не смеет, а отряд все стоит да стоит.
Ну да после за это самое и отряд у него отняли. Дали было опять, да то же что-то наделал контрибуцию что ли где-то с города взял, да никому про то не сказал, и кажись, и за то еще, что дело опасное с неприятелем некстати затеял. Бог его знает, куда он после и девался-то.
- Ну а что ж со шпионами-то сталось? Что он с ними сделал?
- Со шпионами-то? Да двоих, сударь, отпустил, должно быть не больно виноваты были. Так только казакам нагайками отодрать велел. Коробейники что-ль какие были, да в эти места забрели.
Ну а третьего-то, старик такой, совсем седой был, так-таки, сударь, перед нашими глазами и повесил на дереве при дороге.
Что вам сказать об этом? Видал я много, как помирают люди и в лазаретах, и в сраженье, и от наглой (скоропостижной) кончины; раз даже видел, как и расстреливают, - в Кракове дело было, сапожника какого-то австрияки за бунт казнили, - но только такой поганой смерти, как от веревки, не приведи Господь и видеть другой раз ни на ком, а не то, что самому помереть ею.
Но только, доложу вам, - помер этот человек, как не всякий умереть сможет.
Сперва с полперехода его казаки впереди отряда на верёвке вели, да коль поотстанет, то и пикой, тупым концом в спину подгонят. Бог знает, что хотел генерал сперва с ним делать, только после решил: "Стой!" - командует. Что, говорит, с ним долго возиться! Эй, ребята, давай аркан сюда!
Ну, разумеется, передние захлопотались, аркан коновязный у всякого почти есть на седле, всяк спешит угодить генералу. Только маленько после пораздумались. Всяк смекнул, зачем это генералу аркан понадобился - замешкались.
- Что ж там копаетесь? Живо, ребята!
- Да вот, никак не развяжешь.
Ну, сами, сударь, посудите, как его из своих рук на такое дело дать?
Однако ж у казака какого-то аркана нашелся. Соскочили казаки с коней, петлю по генеральскому приказу делать стали. Даже страх нас, сударь, тут такой пронял, лихорадка бить начала. Думали мы: вот-вот старик-то в ноги генералу грянется да помилованья просит начнет, - так какое, сударь!
Австрийский офицер, что при генерале за переводчика был, так-себе дрянненький такой, подскочил было к нему, да говорить что-то начал, спрашивать что ли о чем стал: дескать, скажи что знаешь., зачем приходил, где ваши, - помилуем тебя, коль всю правду истинную скажешь, - так тот только очами сверкнул, что твоя молонья, зубами заскрёб, да ругать его начал по своему.
- Бассама! - говорит, - гунсват! Право слово! Аж офицеришка этот, со страстей побледнел, да со всех ног к генеральскому стремени бросился.
- Вешай его! - закричал генерал.
Казаки с петлей к нему, а он, сударь, только глазами по небу кругом окинул, должно быть молитву к Господу сотворил, да и в петлю сам голову протянул. Взялись казаки за конец веревки, через сук перебросили, да и подтянули его, сердешного, кверху.
Что вам, сударь, еще больше про это рассказать? До сей поры вспомнить про эту оказию страшно, до сей поры мутит на душе. А в те поры, так словно тебя обухом кто по темени свистнул. Ей Богу-с! Солдатики наши, что тут поближе были, все, в эту минуту бледные стали. Иные крестные знаменья на себя класть начали.
И господа офицеры наши, тут из себя повыходили, а генералу ничего сгрубить не могли, известно, он начальник, да притом может быть покойник и взаправду кару смертную заслужил, хоть генерал его повесил без суда, а просто, по своей прихоти, жизни лишил. Вот оно, что значит, война-то!
А сказывали после люди ихние-ж, что он, не то чтоб и шпион был, а так, с бумагами какими-то печатными приходил, да жителям раздавал, да на стенки прилепливал (прокламации).
А генерал, сударь, ничего. Дело решив, "марш" скомандовал. Песенники, говорит, вперед! Только, что уж тут за песни. И народу нам тут много навстречу шло, для того что день был праздничный, да светлый такой. То-то, толку было!