Продолжение рассказов Андрея Михайловича Фатеева
Мы тот самый город Луценец (Lučenec) тоже проходили (продолжение рассказов отставного солдата Петрова о Венгерском походе), только допрежь всей этой "оказии" (до русской атаки на Луценец (здесь см. предыдущую публикацию (ред.)), тотчас вслед за венграми, по их пятам шли, и под тем городом целый день биваком стояли. Они к нам приходили, и солдатам из ласки есть приносили, и вином угощали вдоволь.
А впрочем, может быть, и высматривали только, в каком порядке отряд-то стоит, чтоб после ночью напасть? Ведь был же опосля слух, что, за несколько месяцев перед тем, они целых два эскадрона австрийских кирасиров в ночи таким манером вырезали!
Отряд-то наш в те поры был невелик: всего 8 эскадронов, да орудий четыре - конных, да казаков малость. Ну, только мы перед солнечным заходом с этих мест тронулись, и вперед, "спасибо" за их угощенье сказамши пошли, - должно быть генерал-то наш (возможно Григорий Христофорович фон Засс) "сметил дело".
А случалось, сударь, по ночам хаживать часто. Конечно, оно полегче, нежели днем, для того что жара не томит, а тоже небольно весело. Темень - раз, на переднего натыкаешься, а задний тебе коня засекает; а второе известно, - в ночное время сон морит, коли днем не выспишься, промаешься около коня, или за другой какой потребой.
Ну да мы, сударь, и на седле ухитрялись дремать, даже иной раз и сны видишь; а то и не спишь, так от истомы, да от темноты, да от качки седельной, перед глазами что-то такое "чудное мерещится" больше все, как будто вот тут же у тебя перед носом стены какие торчат. Многим это, сударь, показывается, кто его знает отчего...
А по-прочему, сударь, в эту войну было не больно плохо: голодали редко. Казна водку хорошую отпускала и говядина всегда у нас была; при полках и волы свои были, сами мы их на порции, бывало, резали.
Свяжем ноги, повалим, топорики шанцовые возьмем, натолчем, натолчем ему лоб-то, да потом и прирезываем. Случалось, что греха таить, и промышлять: барашка от стада отгонишь, гуся на деревне стянешь, или с поля захватишь, благо их там пасется везде видимо-невидимо.
Только эти дела - нельзя сказать, чтоб оченно хороши были, надо правду говорить. Эдак, как всякий для себя расстарается, так глядишь, - после на том месте, где бивак был, сплошь шкурки валяются, а от пуху все это место кругом белеется, словно за ночь снег тут выпал.
И, Господи! Что тут бывало! На людское-то горе насмотришься, хоть и сам всё это разоренье делаешь. А мужиков, сударь, точно жалко, - и труда его, и добро его, тут же, перед его же глазами, ни за грош пропадает. Стоит, горемычный, да вздыхает издали, а бабы так и плачут.
С одним-то они может быть и справились, а что против "целой-то силы" сделаешь?
В хорошую погоду на биваках, сударь, весело. Накосишь травы, пшеницы, коня приберешь, кашу или борщ наваришь. А в ночи-то лежа, иногда и думка копошиться в голове начнет. Ведь эка, подумаешь, в какую дальнюю сторону зашёл; да и вернешься ли, мол, еще назад-то!
И пойдет, все в голове кругом, и сердце как будто заноет. Про свою родимую сторонушку вспомнишь, про родителей, про сродников. Да и места-то свои вот как будто тут же перед глазами представляться начнут: и лужайка, где мальчишкой играл, и речка наша, где бывало с хлопцами раков ловил, и поле, что с отцом на работу с сохой да бороной ездил, - все это словно оживет перед тобою, сударь!
И как в "некруты" брали, вспомнишь, опять в ушах раздаваться начнет как "лоб" в первый раз крикнули. И как в барабан на площади в нашем городе били, когда партия наша оттедова совсем в поход выступала. И как матушка слезами обливалась, в последний раз со мною прощаючись, к грудям своим прижимала да причитывала, словно "тело грешное мое в мать землю сырую навеки провожала"... Эх, ма!
Тут уж совсем, я вам доложу, из сна выбьешься. Плюнешь да и встанешь, да трубку закуришь. А кругом тишь такая - только храп слыхать. Кони то же спят, лежа в коновязях, разве иной на ногах стоит, да "с жадности" объедки жует. И огни почти везде потухли, только угольки кое-где еще тлеют. А там, глядишь, и ветерком теплым пахнёт, полоска алая на краюшке неба заалеется, пташки ранние порхать начнут, жавороночик зазвенит, - значит и вставать время.
"Эй вы, - крикнешь, - черти, вставайте, коней прибирать пора!". И на коней тоже прикрикнешь: "Ну вы, сибирные (сибирские)! Н-но! Заспались! Вер-то! И опять, сударь, возня пойдет, словно ярмарка какая.
Коли угодно, то и про сраженья могу рассказать. Случалось бывать под Вайценом, под Мишкольцем, под Дебречином (здесь сражение при Дебрецене).
Нельзя сказать, чтоб в это время "душа на своем месте" была. Разумеется, всяк бодрится, виду плохого не показывает и в сердце крепится. Известно, - на то присягаем.
А больше всего, сударь, на Бога уповать надо; с молитвою тебе и смелость в сердце войдет, и смерть не то чтоб "больно страшна" казаться станет: да и страшна она издали, а как лицом к лицу "с ней сойдёшься", так, словно в горячке про нее забываешь - сам тут действуешь.
А это точно, сударь, что молитвы-то, какие знаешь, все перечтешь, да и те, что давным-давно позабыл, вспомнишь, да и так, сам от себя, Бога молить начнешь.
Атака - ничего! Тут человек в азарт входит, "на ура идет", - тут хоть картечью стреляй, так не то чтоб очень люди пужались. А вот для нас, для конницы, нет горшего дела, как артиллерию свою прикрывать: стоишь на месте, "сложимши руки", а в тебя неприятель из орудий как "в мишень" бьет.
А с конем где схоронишься? Пехотный, по крайности, за кустик, за бугорочек, за пенечек схавается, да просто наземь приляжет, - все полегче!
Впрочем, сударь, у нас "от ядра" больше коней пропадает, чем людей, по той причине, что человек, сидя на лошади, от нее же защиту имеет: туловище его ее передом закрыто. Вдарит пуля коню в голову, иль в грудь, да там и застрянет - конь упадет, а человек жив.
А зоркие какие кони! Ядра человек увидать не может, а лошади, где еще его усмотрят, даром, что "маленькая штучка". Так и норовят от него схорониться, да так шарахнутся вправо иль влево, что весь фрунт разобьют. Чуют, сударь, стало быть, чем это пахнет, даром что скотина. Ну да и видят, чай, тоже - как других бьет. От коней, сударь, много зависит.
Человек человеком, а и коней, сударь, нам больно жалко бывает, коль убьют которого иль ранят.
Грянется оземь, застонет, кровь у него хлынет из раны - ажно от муки зубами землю рвать начнет, и на кровь свою, как она течет, все глядит. Да все стонет, стонет, особливо который тяжело ранен.
Тут уж снимешь с него и седло, и мундштук, и всё как есть, да и перекрестишь: помирай, мол, с Богом! Оно, конечно, сударь, может быть и грешно скотину крестным знамением на смерть напутствовать, - да уж таков солдатский обычай. Да ведь как молебны у нас служат, или на ярмарках, ведь кропят же их водой святой. Не все ль едино, сударь?
Легкораненый конь, которому ногу одну ядром перешибет, иной раз дня два или три за полком своим на трех ногах таскается. Ей-ей! И отогнать-то его никак нельзя, пока сам где-нибудь не свалится.
Под Дебречином, так и рвы, вслед за полком, перепрыгивать пущались, - ну, да где же уж? Хоть бы пристрелить такого в ухо, чтобы дольше не мучился, так нет, сударь. Поверье такое у солдат наших есть, что - это грех большой.
Коль время есть, и покормят его маненько, водицы дадут испить, рану тряпочкой оботрут, водицей плеснут на нее. Ну да бывало как войска после сраженья дальше пройдут, так жители сейчас же их поприрежут, да кожи поснимают. Хм! Чего, сударь, пригорюнились, али жалко?
Собачонки разные, что на походе за солдатами увязываются, благо наш брат, солдат, всегда любит их прикармливать, и те, сударь, тут же в сраженье налицо бывают. Чудно, право! Как будто то ж службу исполняет: "перед эскадроном своим торчать, и в атаку ходить". А как из пушек стреляют, то воют. Случается, тоже и их убивают.
Старые солдаты сказывают, что кони-то "чуют свою смерть, которому убитому быть". Ну, про это Бог один знает, а болтают много. А что до людей, то, известное дело, что на войне всякий "ту опаску имеет, и не один сказывает, что быть де мне убитому", и убит из этих самых, конечно, кто-нибудь да будет: знамо дело, где "дрова рубят, там щепки летят", - значит и вправду сердце его смерть свою чуяло.
Я сам такому делу свидетель был.
У нас офицер в эскадроне был, Сорочинским прозывался. Этот точно задолго смерть свою наперед знал; денщик его хороший приятель мне был. Сказывал он мне, что еще как мы из Польши в поход не выступали, а только один слух про войну прошёл, так барин его бывало промеж господ говорил, что быть-де мне убитому в первом же деле беспременно, и на походе то ж самое часто говаривал.
Бывало, другие-то господа из-за этого самого и смеются над ним часто. А дня за три до сраженья под Вайценом, так это я уж видел, сударь, - на него спячка напала: даже днем, походом, на лошади дремлет; а придем на место, слезает с коня, да как сноп и валится наземь: ни пить, ни есть не хочет.
Денщик, бывало, бьется, бьется с ним. "Встаньте, мол, ваше благородие, покушайте хоть крошечку, а то ведь отощаете совсем. Эвона борщ-то какой вкусный!". - Так, - отвяжись, - говорит, не докучай мне перед смертью то!
А в те поры о неприятеле у нас в отряде и слуху не было. Господа, бывало, будить начнут, - известно, товарищ их, так "клопочутся" (беспокоятся) за него, что так больно "зажурился" (затосковал). Так и на них тоже гневается.
И что бы вы думали, сударь? В скорости мы с неприятелем столкнулись, совсем не ждамши-не гадамши. Помню как теперь, в воскресенье, сударь, это было, в июле-с, 3-го числа. В авангарде мы были.
Шли мы по большой Пештской дороге и в город этот (Пешт) должны были вступить в этот же самый день; господа наши даже "мундиры получше" для этого понадевали, а то ведь в походе да на биваках поободрались ну, а тут город, да еще и главный у венгерцев.
Рады были оченно господа, что идут туда. Да и день был такой чудесный, ясный - как раз в город с музыкой вступать! Только, вдруг, - ни с того ни с сего, на проселок отряд свернул, местечко прошедши, Годоллом (Гёдёллё) прозывается.
Что за притча, думаем. Зачем это? И господа гневаться зачали. Потому, что "настоящего дела" никто не знает. Пройдя сколько-то верст привалом на поле стали. Тут коновязи велено было разбивать, коней размундштучить, и кашу варить. Расположились мы, огонь развели, котелки наставили, говядину туда поклали, иные и "на поиск" собираться зачали: деревушку видать недалеко было.
Вдруг слышим: "Мундштучь!". Что такое, мол? "Мундштучь", - опять кричат издалека. "Поход! Обозы и вьюки назад!". Глядим, и генерал сам со свитою уже на коне. "Живо мундштучить!". Пошёл, сударь, крик, суета по отряду, а тут, слышим, и "садись" командуют.
Да и вспороли ж мы, сударь, горячку тут! Кто к коням бросается, кто к котелкам. Живо котелки опрокидывают, воду выливают, говядину недоваренную в кивера прячут, - тут глядим, казаков сколько-то сотен пронеслось на рысях мимо нас, и голова колонны вытягиваться начала. Кое-как на коней поседали, не замешкались. Прежде еще приноровились живо справляться.
Опять, отряд пошёл по проселку: только ничего такого не слыхать. Народ деревенский встречается нам, спрашиваем: что, неприятель, что ли впереди?
- Нету, говорят, - нема никого.
- А давно угра (венгры) тут была?
- Да мы их, - сказывают, от Велика-дня не видали...
Думаем себе, "а, чтоб тебе пусто было! И чего тревожили, поесть не дали". Дальше идем, двор панский видим, и пан с семьей на балконе стоит, шляпу снимает, а на дворе бочки с вином выкачены и солдат наших там уже пропасть, и челядь панская кружками вино подает: ну тут уж кто вперед пролез, тот и прав, - так с коня кружку хватает да и пьет.
- А неприятель где? - пытаем.
- Не знаем, - говорят: - от Велика-дня не было тут.
Местечко дальше видим, и жители почти все на улице стоят, и от этих ответ тот же самый. Ведь эдакой лукавый народ, сударь! Ну, может ли это быть, чтоб они да про своих ничего не знали? Так только, может, нам-то сказать не хотели.
Местечко прошли, опять меж степом по дороге потянули: никого не видать, ничего не слыхать - пустая тревога одна, значит, вышла; тут маненько вольней пошли, и офицеры от мест своих отъезжать да в кучки собираться стали. Майор, шутник такой у нас был, дай Бог ему здоровья, и карты из кобур вытащил, и господа тут, на конях едучи, играть с ним стали.
Таким манером, с ночлега-то верст с 30 ушли, и поприустали маненько, а все идем. Только вдруг, глядим - далеко впереди что-то как будто с земли закурило, а там и совсем пыль тучею поднялась, да столбом большущим кверху стала: день безветренный был. Смекнули, что верно стадо домой с поля идет, - дело-то к полудню было. Там, дальше, опять на кургане закружилось.
"Пикеты", - говорим. "Где там, - так себе что-нибудь", - отвечают другие.
По малом времени, глядим, из опушки леска, что в стороне от дороги был, бузульмане (мусульмане) с черкесами, что при нашей главной квартире находились, мимо нас стрелою пронеслись вперед.
Откуда они тут при нашем отряде взялись, Бог их знает; да и где, сударь, солдату про все знать - даже из офицеров-то мало кто когда "настоящее" дело знает. Вот и тут, сударь генерал давным-давно "о неприятеле вести" имел, а в отряде ведь никому ни слова о том не сказал, даже командирам полковым; все в тайности держал.
Только тут мы и сами под конец дело-то смекать начали. Вдруг и команда спереди "Под-сте-гнуть чешуи! При-тро-чить кара-бины! Рррысью!".
Понеслись мы, сударь, на рысях, пыль тучами кругом взвилась. Вскоре выстрелы нам послышались, сперва ружейные "паф, паф, паф!". А там и орудия грянули: сперва одно, потом другое, третье, и пошла потеха. Так загудело, что земля застонала!
Как раз, тут горы случились, сударь, с обоих боков, так мы промеж них прорезывались, да пройдя их, на лугах, и фрунт строить под выстрелами зачали. Только, признаться, в этой суматохе-то ничего сначала разглядеть не могли - скакали зря! А тут под ногами, глядим, уж и люди, и лошади валяются. После уж маненько опомнились, как наша артиллерия стрелять тоже зачала.
- А как велик был ваш авангард? - спросил я Петрова.
Да у нас, впереди было два полка Донских казаков. Только после того, как они открыли дело и лавою сходили на их венгерские пикеты, то сейчас и мы вступили в линию, а они Бог знает куда девались, а опосля совсем назади очутились. Потом сударь, было четыре эскадрона улан, да наших четыре эскадрона, да батарея Донская казачья в 12 орудий легких при нас была. Вот и все тут!
Правда, шло сзади нас пехоты два полка с тяжелой батареей, да они еще с утра отстали, где пехоте за конницей поспеть?
- Ну, а венгерцев-то сколько было войска, не знаешь?
Да Бог их знает! Слышно было после, что тысяч 18 их тут было, да орудий с 40! На поле мы, после, видели значки такие: колышки в землю воткнуты и дощечки на них с цифрами - должно быть дистанции для выстрелов вымерены были. Да и огонь же, сударь, в первую пору по нас был сильный! Что за диво, на 40 орудий - 8 эскадронов да батарейка одна?
Часу не прошло, как они нам почти всю прислугу, коней, орудия, лафеты подбили, а у нас из четырех эскадронов до 80 человек выбыло, да лошадей с сотню, да офицеров трое. Так и пришлось отступить.
Сказывают, сударь, у генерала, что авангардом этим командовал, после - за это самое и отряд отняли, что он с такою малою силою да экое дело затеял! Из главных сил, что в одном переходе за нами шли, от корпусного командира офицер к нему был с приказанием прислан, чтобы он "дела никаким образом зачинать не мог" - да уж поздно было.
А такой чудной наш генерал был, сударь. Раз, на привале, я ему огня подавал трубку закурить, так тутотка и речи его слышал, что он полковому командиру и прочим господам сказывал: "Что мне, - говорит, все они бумаги разные пишут? Я, говорит, никаких их хитростей ученых знать не хочу: по-моему, говорит, вперед да вперед - вот, и все тут. Эти венгерцы все равно, что черкесы: так себе, дичь нерегулярная; с ними иначе то и воевать не надо!".
Плохая бы штука с нами была, коли б авангард-то наш порядком отступить не умел. Такая, что и венгр усомнился, и гнаться за нами не посмел. Думал, не в засаду ли его ведем мы. Сказывают, что после он и верить не хотел, что "нас тут горсть была". Правду сказать, полковой командир у нас был "бесстрашная" душа, да и офицеры все.
- Ну что же после этого было? Чем дело кончилось?
Э, сударь! Дело еще нескоро кончилось. За горы зашедши, мы в порядок устроились, а тут и пехота наша, что прежде отстала, подоспела бегом, а за ней и кавалерия, - из главных сил, - два полка, да батарей несколько прискакали. И обрадовались же мы сударь, как сквозь кукурузу штыки сверкать зачали, да значки уланские замелькали.
Тут всё вперед тотчас выдвинулось, да и назад венгра осадило, - и мы тоже опять на позицию пошли.
Граф Ридигер прибыл и тотчас в первую линию сам поехал; к венграм тоже помощь большая пришла и сам их главный Гёргий, тут у них войском командовал. Большое сражение зачалось, орудий до 400 с обеих-то сторон гудело, и до самой темной ночи пробыли мы тут в огне, и все в первой линии. После уж артиллерия просто "на огонь" стреляла.
- Да, кстати! А что с тем офицером-то сталось, что начал было ты рассказывать? Как бишь называл его? Тот, что предчувствие имел.
Поручик-то? На первых же порах угодило ядром ему в ногу. Так высадило его из седла да сажени на две отбросило в сторону. Скоро Богу и душу отдал, царство ему небесное!
А ведь вот что еще должен вам доложить, сударь: как в дело пошли, - это я хорошо помню, еще тогда дивовался на него, - такой радостный, саблею машет; совсем узнать его нельзя было, другой человек стал. Бог его знает, что такое с ним сталось.