Продолжение рассказов Андрея Михайловича Фатеева
- А в их городах ты бывал? Как там живут? (здесь продолжение рассказов отставного солдата Петрова о Венгерском походе).
- Городов, сударь, случалось проходить много, только мимоходом, от того, что в военное время войску, особливо коннице, в городе стоять неспособно: все в поле биваком становились. То только могу сказать, что города их чистые, да и большие к тому же, и народ в городах, известно, не то, что мужик.
Народ чистый и одет иначе: больше цивильное платье, свое венгерское, носят, вроде мундиров наших гусарских. Иной сидит да сапоги тачает, а то ж в ментике, либо доломане. Про больших господ и говорить нечего: раз, как уже назад мы шли, так в одном городе, про какой-то случай, паны их собирались, и тут на улице много их я видел.
Загляденье, сударь: запонки на мундирах из каменьев дорогих; а узоры, узоры золотом шиты, так и горят; шапки у них соболиные с перьями, ташки болтаются, жемчугом убраные, сабли бриллиантами осыпаны!
У бедных, конечно, вместо золота, шёлк жёлтый или белый или чёрный нашит, или просто гарус, ну а все-таки на тот самый манер.
Даже женщины их, иногда поверх юбок, курточки расшитые носят, и сапожки красивенькие на высоких каблучках с подковками. Большое, сударь, пристрастие к платью они имеют. У них и полиция в гусарских мундирах при ташках с саблями ходит; а прочие и летом в два мундира одеваются: доломан на себе имеют, а ментик на плечо одно накидывают.
А все, сударь, для того, что хоть там у них дни и жаркие, зато ночи холодные, так если случится кому где запоздать, - вот он и защиту от холода имеет. Сказывают, у них и царь такой был, Аттилою прозывался: должно быть, по нем и платье-то так названо. Мне это, сударь, панок их один сказывал.
С всякими людьми приходилось болтать, или, по ихнему, по-словацки, гуторить. Много промеж них, сударь, и немцев живет. Этим плохо было в эту войну, - и от наших доставалось, да и от мадьяров тоже.
Много мы, сударь, дивовались на весь этот народ, как они оружие сложили. Три дня после этого на биваках мы с венграми стояли и из одних котелков с ними хлебали.
"Ай, бассамо, говорят, вот кабы венгр да русский были б вместе - славно бы было!". Да и жалко было смотреть на них в ту пору, сударь! Уж одно то сказать, что все их дело-то дрянью пошло; и как хотите, а для войска оружие сложить все бесчестье выходит; и австрийца-то они боялись, что за бунт казнить их будет.
Сказывают, много он их после расстреливали.
Должен вам сказать, что как австрияки прослышали, что войско их перед нашей армией оружие сложить хочет, так им больно уж это завидно стало, и для того беспременно они хотели до того их не допустить, и сами думку имели их побить и по пятам их долго шли - только не догнали, по той причине, что венгры, смекнув, стало быть, эту их хитрость, скореича от них поспешать стали, и для того самого переходы большие делали и второпях продовольствия сколько нужно было взять не могли.
А уж биться им с ними, в ту пору, было уж невмоготу: с того времени, как русское войско на них пошло, ни разу удачи им не было, - совсем с панталыку сбились. Да, крепко помучены были, что люди, что кони. У людей, у пехоты, ноги совсем в ранах были, а у коней, кавалерии, у всех почти спины посаднены. Известно, время летнее, жаркое, просто близ лошади-то коль седло снять, то и дышать человеку трудно.
Что уж, сударь, это за вояки были!
И офицеров ихних тут мы много видали - такие все щеголи, много их и с бородами большими были. Очень, сударь, борода к мундиру пристала. Опосля, как пронесся слух, что армию их всю австриякам будут сдавать, так многие и утекать стали: в одну ночь человек 200 их офицеров ушли, сказывают, в туретчину. Тут от нас велено было и разъезды посылать, чтоб не пускать никого, да ловить их.
Ну, да и мы, сударь, в эфту войну, много труда понесли.
Сначала, в половине июня, дожди нас застигли, да дён пять беспрестанно шли, а мы все эфто время на топком месте стояли. Тут близко и город был Форро. Место, где мы биваком стояли, и без того сырое, а тут, от дождей, земля совсем как кисель сделалась.
Ляжешь, так вода из-под тебя и выступает. Палаток в те поры нам не давали, да признаться и возни с ними много, коли каждый день их разбивать да укладывать, ну а тогда, они нам очень бы не помешали. До костей все были промокшие и обсушиться негде; пищи в котелках то же сварить нельзя, по той причине, что под дождем дрова совсем не горят. Так, на одних сухарях, и бились...
Тут и холера промеж нас расходилась, и помощи против нее тут мало было, да и где на биваке ее взять? Такая, сударь, тоска всех нас тогда взяла, истомились совсем, и народ у нас как мухи мёр.
И только как с этого бивака нас вывели, да пошли мы в поход и места стали менять, то и болезнь меж нами утихла, и дожди кончились, и солнышко просияло, - началась эта жара тамошняя. Совсем, сударь, невтерпёж, особливо в июле месяце.
На небе ни облачка, солнышко печет так, что страх,- от пыли да от жары дух захватывает, и рожи-то у нас в те поры, как у арапов, чёрные стали. А идешь походом, так от истомы-то так в валит тебя с коня: известно, и одёжа у нас не тонкая, и амуниция не легкая; кивера жмут так, что глаза на лоб вылазят.
Опять жажда, пить хочется, а воды хоть и наберешь с места в жестяную манерку, что за плечами висит, так либо выпьешь ее на первых же порах, либо она там от жару так согреется, что хоть выливай.
Верите ль, сударь, что иной раз, коль колодца по дороге нет, так из придорожной канавы воду гнилую пьем, аль из болота вонючего, даром, что там жабы и всякая гадина копошится.
А уж около колодцев так до драк дело доходило.
Известно, всякий хочет поскорее напиться или в манерку набрать, да и к месту своему, для того что отставать не велят; от того теснота, давка, а глядишь и рыло в крови.
Ни начальники, ни дежурные тут уж ничего не сделают: ни за нагайкой, ни за фухтелем никто уж тут, бывало, не гонится, лишь бы только ему водицы испить. Да за то уж и дорвется который, так норовит на три дня напиться: от того и болел иногда наш народ. Сперва мы даже думали, сударь, уж не отрава была в колодцах-то.
А пехоте, сударь, так еще труднее нашего было. Шутка ли, в самом деле, в толстой-то шинели да в каске, с ружьем да с ранцем, по этакой жаре ноги волочить?
Иному невмоготу за другими поспеть, поотстанет, присядет отдохнуть, аль в жито, в кукурузу зайдет прилечь, думает: догоню после поманеньку, а глядишь, его там кондрашка и стукнет, а не то и из жителей кто-нибудь его там угомонит - ведь и между ними, сударь, всякие злые люди бывали.
Да! У них, сударь, сволочь разная (рухавка по ихнему), что нарочно наших отсталых подкарауливала да убивала, да сказывают иной риз и своих даже грабила. А ведь то ж с оружием, и конные были. Случалось, что и отряд целый тревожили, пока казаки не разведают "в чём дело, и что это за вояки": известно, покажется это кучка вдалеке - надо осторожность держать. Один раз мы, сударь, таким манером из-за этой дряни целую ночь в боевой позиции простояли.
И вот еще какая штука была.
Партия солдата наших шла из Песта, выписные из госпиталей значит. Ну, известно, половина без оружия, да и порядок какой там может быть?
Шли они, сударь, к своим полкам, надо сказать, тем путем, где еще допрежь войско наше прошло, да и сзади, кажись, еще было. Чего бы, кажется, бояться? Край-то покорен, - ан тут, в городе Лошонце (здесь Луценец (Lučenec)), рухавка и напала на них, да кого в плен побрали, а то большую часть и перебили. Да стало быть и жители города-то с ними заодно были, для того что побитых в костеле схоронили да заперли, как прослышали, что "отряд русский откуда-то взялся да к городу идет"...
Похоронить трупы-то не успели, значит. Кое-кто, сударь, из партии спасся, и в леса поутекали, да как отряд-то показался, так они и к генералу (здесь Павел Христофорович Граббе), что им командовал, явились и все дело ему рассказали.
Ну, генерал сейчас старшин города к себе потребовал, видно дело-то хотел порядком разобрать: сам и в город вступил с пехотой - с батальоном или двумя.
Старшины говорят: "А знать не знаем, ведать не ведаем; может быть, это рухавка все наделала".
Тут, сударь, генерал каким-то манером и проведал, что побитые-то наши в костеле попрятаны. "Отворяйте, говорит, костел!". Ключей, сказывают, у нас нетути: они у бискупа, то есть, у ихнего архимандрита и в Польше так их называют.
За бискупом послал; а тот, сказывают, и из города совсем выехал и ключи с собою увез...
- Ну, так я, - говорит генерал, - двери разбить велю.
Тут старшины бунтоваться начали: "не годится, говорят, храмы Божьи разорять, мы жители мирные", и то и се... Ну, только он их, сударь, не больно послушал. "Разбивай, говорит, ребята двери!".
Приказать ведь только стоило, сударь. Мигом замки отлетели, засовы прочь, даже с петель одною минутою двери соскочили, а тут, как есть, они сердешные все и лежат, и офицеров тут сколько-то было... И мундиров-то с них, поснимать не поснимали.
Так, сударь, сказывают, пехота наша, что тут была, и света не взвидела от ярости. Тут же, при генерале, старшин на штыки подняла! По городу сейчас рассыпалась, убивать людей начала, жечь, грабить. Тут было генерал скореича за другими батальонами послал да за уланами, чтоб этих от бесчинства удержать, порядок какой-нибудь сделать, так, где там? И эти самые пришли да то же самое делать почали.
Крепко, сударь, город разорили! Житель, с переполоху, вон из города бежать пустился. Крик, ругательства, шум, вой, плачь! Женщины полураздетые, барыни улепётывают, детей на руках уносят... А тут барабаны сбор бьют, только по-пустому. Больно уж солдаты-то наши разъярились. И генерал бедный ничего сделать не мог с ними.
Зверь, наш народ, как в злость придет! Особливо в таких случаях, - ни начальников, ни команды, ни сигнала не слушает. Часто, сударь, и начальство понапрасну таким манером за нашего брата-солдата отвечает. Опять-таки так скажу: не христианское дело, война, сударь!
Ну, да впрочем, и дело-то, сударь, какое было. Сами посудите: легко ль злость свою сдержать, как тут, перед очами своими, своих же земляков побитых видишь, да добре б в сраженье, а так, как телят перерезанных?