Глава 2.
Осень вступила в свои права незаметно. Ещё вчера было жарко, пыльно и пахло увядающей травой, а сегодня небо обложило тяжёлыми серыми тучами, и зарядил мелкий, противный дождь. Он барабанил по крыше, стучал в окно и нагонял тоску.
Аня сидела на подоконнике в горнице и смотрела, как капли стекают по мутному стеклу, оставляя извилистые дорожки. Феня лежала на половике у печи и ритмично похрапывала.
— В школу тебе надо, — сказала бабушка, заходя с улицы и отряхивая мокрый плащ. — С первого сентября учиться надо. Нечего тут без дела сидеть.
— В школу? — Аня удивилась. Она как-то не думала, что здесь, в деревне, тоже есть школа. — А когда?
— Да хоть завтра. Я уж с учительницей договорилась, с тётей Полей. Она у нас и директор, и математик, и русский. Пойдешь, Анюта?
Аня кивнула. Ей вдруг стало страшно. Новая школа, новые дети. А вдруг они её не примут? Засмеют? Она вспомнила свою городскую школу, подружек с бантами, первую учительницу — молодую и красивую. Здесь всё будет по-другому.
Утром бабушка проводила её до крыльца. Аня надела своё городское платье, поверх него, тёплую кофту, а на ноги, резиновые сапоги, потому что после дождя везде была грязь.
— Держись, — бабушка поправила ей воротник. — Не бойся. Тётя Поля строгая, но справедливая. А ребятишки там свои, деревенские. Ты не стесняйся.
Школа оказалась не так далеко, в конце той же улицы. Старое одноэтажное здание из красного кирпича с высокой крышей и большими окнами. Над входом висела выцветшая табличка: «Основная общеобразовательная школа». Во дворе — несколько старых тополей и покосившиеся качели.
Внутри пахло краской и почему-то свежими булочками. В узком коридоре было сумрачно, горела только одна лампочка. Аня робко постучала в дверь с табличкой «Учительская».
— Войдите, — раздался низкий голос.
За столом сидела полная женщина в очках с толстыми линзами. Седые волосы были собраны в тугой пучок на затылке. Это и была тётя Поля. Она подняла глаза от тетради и оглядела Аню поверх очков.
— Аня? Марьи Ивановны внучка? Проходи, садись. — она указала на стул. — Учиться хочешь?
— Хочу, — тихо сказала Аня.
— Это хорошо.
— У нас, милая, учебники старые, но программа та же. Не боись, догонишь. Пойдёшь во второй класс. У нас всего два класса: с первого по второй вместе, и с третьего по пятый. Учительница одна, я. Привыкай.
Вскоре коридор наполнился топотом и криками. Аня замерла в дверях учительской. На неё уставились два десятка любопытных глаз.
— Это новенькая, — тётя Поля вышла и положила руку Ане на плечо. — Зовут Аня. Из города приехала. Обижать не смейте. Аня, проходи, садись вон за ту парту.
Аня прошла к пустой парте возле окна. На неё всё ещё смотрели, перешёптывались. Кто-то хихикнул. Но Аня старалась не обращать внимания. Она села, положила руки на парту — старую, исцарапанную, с вырезанными буквами и кляксами. Пахло чернилами и деревом.
На перемене к ней подошла девочка с двумя тощими косичками и большими серыми глазами, совсем как у самой Ани.
— А меня Нюра зовут. Давай дружить?
Аня улыбнулась впервые за долгое время.
— Давай.
Нюра оказалась говорливой и весёлой. Она показала Ане школу, рассказала, кто есть кто в классе, кто ябеда, а кто драчун. На большой перемене они сидели на подоконнике в коридоре, болтали ногами и ели принесённые из дома пирожки.
— А ты почему у бабушки живёшь? — спросила Нюра прямо. — Мамка где?
Аня помолчала, потом ответила:
— Мама в городе. Работает. Она скоро приедет.
Нюра кивнула.
— А моя мамка в поле работает и на ферме, — сказала Нюра. — Только она каждый день дома. А вечером мы вместе картошку чистим.
Аня почувствовала укол зависти. Ей так хотелось вечером вместе с мамой чистить картошку! Глупость, конечно, но хотелось.
====
Домой она вернулась немного уставшая, но довольная. Бабушка ждала её с обедом.
— Ну как? Не обижают?
— Нет, — Аня скинула сапоги в сенях. — Я с Нюрой подружилась.
— Это хорошо, — бабушка улыбнулась, и морщины на её лице стали мягче. — Нюрка, девка добрая, с ней не пропадёшь.
Вечером, лёжа в кровати, Аня думала о маме. Она вдруг поняла, что скучает уже не так остро, как в первые дни. Боль притупилась, превратилась в привычную ноющую тоску, с которой можно жить. Но желание увидеть маму не прошло. Оно стало глубже, спряталось внутрь.
Аня решила написать маме завтра же. Рассказать про школу, про Нюру, про то, что она теперь почти отличница (она слегка приврала). И спросить: «Ты приедешь на осенние каникулы?»
Следующее письмо Аня писала долго и старательно. Она уже не выводила буквы с таким трудом, как в первый раз. Рука привыкла. Она писала про учительницу тётю Полю, про то, что Нюра — лучшая подруга, про то, как они вместе играют в «классики» на переменах. Она описала осенний дождь, который идёт уже третий день, и как Феня не хочет выходить на улицу.
«Мамочка, на осенние каникулы будет целая неделя. Ты могла бы приехать? Мы бы сходили в лес за грибами. Бабушка говорит, что в лесу много опят. Я тебе их покажу. Приезжай, пожалуйста. Я тебя очень жду.
Твоя Аня».
Она заклеила конверт, на этот раз не стала рисовать цветочек — помада почти закончилась, да и не хотелось. Она просто написала адрес и опустила письмо в ящик-скворечник. Дверца скрипнула, письмо исчезло в темноте. Аня постояла, глядя на ящик, и пошла в дом. Надежда всё ещё теплилась в груди, но уже не грела, как раньше.
====
Октябрь выдался на удивление солнечным и сухим. Бабушка сказала: «Бабье лето». Аня не понимала, почему лето бабье, но ей нравилось это слово. Днём они с бабушкой копали картошку. Аня собирала мелкие клубни в ведёрко, пачкала руки в земле и чувствовала себя почти взрослой.
А вечерами, когда за окном быстро темнело, бабушка учила её печь хлеб.
— Смотри, — бабушкины руки, в мелких трещинках, ловко месили тесто в большой деревянной квашне. — Чувствуешь, какое оно должно быть? Не тугое, не жидкое...
Аня запускала руки в тёплое, живое тесто, и это было похоже на чудо. Тесто дышало, пузырилось, пахло дрожжами. Бабушка накрывала квашню чистым полотенцем и ставила в тёплое место, поближе к печи.
— Тесто, как человек, любит ласку. Если его бить, оно не поднимется. А если с добром — пышным будет.
Аня запоминала. Ей казалось, что в этих бабушкиных словах скрыт какой-то важный секрет, не только про хлеб.
Когда хлеб сажали в печь, кухня наполнялась таким ароматом, что слюнки текли у самой Ани, у Фени, и даже старый кот на печи сползал вниз и тёрся у ног. А потом, когда румяная буханка с хрустящей корочкой водружалась на стол, Аня чувствовала гордость. В этом хлебе была и её заслуга.
— Бабушка, а мама умеет печь хлеб? — спросила она однажды.
Бабушка замешкалась с ответом.
— Нет, — сказала она наконец. — Не умеет. Я её не научила. Всё в город рвалась, к науке. Думала, лучше нас жизнь устроит.
— А сейчас она устроила?
Бабушка долго молчала, глядя в окно. Потом тихо сказала:
— Не знаю, Анюта. Не знаю.
====
В середине ноября ударили первые морозы. Земля затвердела, лужи покрылись хрупким ледком. Аня возвращалась из школы и уже на подходе к дому заметила тётю Клаву, ту самую, что назвала её сироткой. Тётя Клава стояла у калитки и о чём-то оживлённо разговаривала с бабушкой.
Аня подошла ближе, но женщины её не заметили. Голоса звучали взволнованно. Аня остановилась за углом сарая, невольно прислушиваясь.
— …Да ты что, Марья, не знаешь? — говорила тётя Клава. — Мне сватья из города звонила, своими глазами видела. Ленка-то твоя с каким-то мужчиной живёт. Вроде как замуж собралась. А про девчонку и не вспоминает. Я тебе правду говорю!
— Цыц, Клава! — оборвала её бабушка. — Не твоего ума дело. Что знаешь — молчи, не болтай. Ребёнок тут ни при чём.
— Да я что? Я жалеть пришла. Девчонка-то хорошая. А мать… — тётя Клава махнула рукой и, подхватив свою сумку, зашагала прочь.
Аня стояла за сараем, прижавшись спиной к холодным доскам. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Она не всё поняла из этого разговора, но главное уловила: у мамы кто-то есть, какой-то мужчина, и мама про неё не вспоминает.
Слова «замуж», «живёт с мужчиной» были ей знакомы. У соседки в городе дочь вышла замуж, и она уехала жить к мужу. Но это же не значит, что она забыла свою маму? Или значит?
Аня медленно вышла из-за сарая. Бабушка увидела её и вздрогнула.
— Анюта? Ты… давно стоишь?
— Давно, — Аня подошла к бабушке и посмотрела ей прямо в глаза. — Бабушка, это правда? У мамы есть другой дядя? И она меня забыла?
Бабушка побледнела, потом покраснела. Она присела на корточки перед Аней, взяла её за плечи.
— Анечка, слушай меня. Мама твоя… она тебя любит. Очень любит. Просто… жизнь у неё сейчас тяжёлая. Она хочет, чтобы у тебя всё было хорошо. Поэтому ты пока у меня. Но она приедет и заберет тебя, точно.
— А когда заберет? — голос Ани дрожал. — Я уже большая. Я ей помогать буду. Я всё умею: и картошку чистить, и хлеб печь, и в школе хорошо учусь. Зачем ей тот дядя? У неё же я есть!
Бабушка прижала Аню к себе, и Аня почувствовала, что бабушкины плечи вздрагивают. Она плачет? Бабушка, такая сильная и суровая, плачет?
— Не знаю, доченька, — прошептала бабушка. — Не знаю. Дура она, Ленка наша. Но ты не виновата. Ты ни в чём не виновата. И мы с тобой справимся. Вместе. Ладно?
Аня молчала, уткнувшись лицом в бабушкин фартук, пахнущий хлебом и луком. Она не плакала. Она просто стояла и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Какая-то важная опора, на которой держалась её надежда, дала трещину.
С того дня Аня перестала спрашивать про маму. Она ходила в школу, помогала бабушке по хозяйству, играла с Феней и даже несколько раз ходила в гости к Нюре. Но она больше не бегала к почтовому ящику. Зачем? Там всё равно ничего нет.
====
В декабре выпал снег. Настоящий, пушистый, он укрыл землю, крыши домов, заборы, превратив деревню в сказочную картинку.
— Бабушка, а у нас ёлка будет? — спросила Аня.
— А как же, — бабушка улыбнулась. — В лесу вон их сколько. Завтра сходим, выберем самую красивую.
На следующий день, в воскресенье, они надели валенки, тулупы, взяли топор и отправились в лес. Лес стоял белый, тихий, загадочный. Снег скрипел под ногами, с веток срывались пушистые комья. Аня бежала впереди, оглядываясь на бабушку, которая медленно шагала по целине.
— Вот эта! — Аня остановилась у небольшой пушистой ёлочки. — Она красивая!
— И впрямь, — бабушка оглядела ёлку. — Ладная. Давай её.
Бабушка ловко срубила ёлку, и они потащили её домой. Дома поставили в ведро с песком, расправили ветки. Комната сразу наполнилась лесным, смолистым запахом.
Бабушка достала с чердака коробку, в которой лежали старые игрушки: картонные рыбки, стеклянные шары, которые уже облупились, зайчики из ваты.
Наряжали ёлку долго. Аня разворачивала каждую игрушку, завёрнутую в пожелтевшую газету, и это было похоже на раскопки сокровищ. Когда закончили, комната засверкала, заискрилась. Даже Феня, которая всё это время сидела в углу, подошла и обнюхала нижние ветки.
— Красота, — подвела итог бабушка. — Завтра Новый год.
Тридцать первого декабря бабушка хлопотала на кухне с утра. Аня ей помогала: чистила картошку, резала салат, раскладывала по тарелкам соленья. Пахло пирожками и праздником.
К вечеру пришла Нюра с братьями и родителями. Они принесли свои угощения, и все вместе сели за стол. Аня сидела между бабушкой и Нюрой, смотрела на взрослых, которые шутили, смеялись, поднимали стаканы с чем-то прозрачным и пахучим. Ей было тепло и уютно, но где-то глубоко внутри всё равно сидела тоска по маме.
Когда по радио заиграли куранты, Аня загадала желание. Она закрыла глаза и изо всех сил представила, что мама стоит на пороге, в своей дублёнке, с заснеженными волосами, и улыбается. «С Новым годом, доченька!»
— С Новым годом! — закричали все вокруг.
Аня открыла глаза. В дверях никого не было. Только Феня, испугавшись шума, забилась под лавку.
— С Новым годом, Анюта, — бабушка поцеловала её в макушку. — Будь здорова и счастлива.
— Спасибо, бабушка.
Ночью, когда гости разошлись, Аня долго не могла уснуть. Она лежала в своей кроватке и смотрела на отблески уличного фонаря на потолке. За стеной бабушка уже спала. Тишина. Только часы тикают.
Аня вдруг отчётливо поняла, что мама не приедет. Ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Может быть, никогда. Эта мысль пришла не как удар, а как что-то давно известное, просто теперь она оформилась в слова. И стало не больно, а пусто.
Она повернулась на бок, поджала колени к животу и закрыла глаза.
====
Утром, когда Аня проснулась, под ёлкой лежал свёрток. Она развернула — варежки. Тёплые, шерстяные, синие, с вышитыми снежинками. Бабушка связала сама. Аня надела их.
— Спасибо, бабушка, — сказала она, выходя на кухню. — Очень красивые.
— Носи на здоровье, — бабушка наливала чай.
Аня посмотрела на свои руки в новых варежках, и вдруг поняла: это, наверное, и есть любовь. Не та, далёкая и непонятная, от которой одни письма без ответа, а вот эта, здешняя, тёплая. В бабушкиных пирожках, в её ворчливой заботе, в этих варежках.
Она подошла к бабушке и обняла её. Крепко-крепко.
— Ты чего? — удивилась бабушка.
— Ничего, — сказала Аня. — Просто так.
В середине января Аня написала письмо. Но теперь оно было другим.
«Мама,— выводила она старательно.,— с Новым годом тебя. Я тебе уже много писем написала, но ты не отвечаешь. Наверное, ты очень занята. У нас тут всё хорошо. Я хожу в школу, у меня есть подружка Нюра. Бабушка научила меня печь хлеб.
Мама, бабушка сказала, что у тебя трудная жизнь. Я просто хочу, чтобы ты знала: у меня всё хорошо. Ты не волнуйся за меня. Если тебе трудно, ты не приезжай. Я подожду. Я уже большая.
Я тебя очень люблю. Твоя Аня».
Отправив письмо, Аня не почувствовала ни боли, ни надежды. Просто сделала то, что должна.
А через неделю началась метель. Она выла за окнами, засыпала снегом все тропинки, заметала дороги. Бабушка сказала, что теперь до города не добраться, связь с миром оборвана. Аня сидела дома, смотрела в залепленное снегом окно и думала о том, что её письмо, наверное, тоже застряло где-то в сугробах.
Феня почти не выходила на улицу, только нос высовывала и сразу пряталась обратно. Кот вообще не слезал с печи. Аня читала книжки, которые брала в школьной библиотеке, помогала бабушке по хозяйству.
В один из вечеров Аня почувствовала, что у неё горит голова и ломит тело. К вечеру температура подскочила. Бабушка всполошилась, поила её малиной, липовым цветом, укутывала в одеяла. Но Ане становилось хуже.
Ночью она бредила. Ей казалось, что она идёт по бесконечному снежному полю, а впереди — маленькая точка. Это мама. Она идёт к ней, но не может догнать. Точка всё удаляется и удаляется. Аня кричала во сне: «Мама! Подожди!», но мама не слышала.
====
В последний день февраля, когда Аня уже почти поправилась и вовсю бегала по дому, она решила ещё раз порыться в старом комоде. Ей просто было интересно, что там ещё есть. Она перебирала тряпьё, старые открытки, какие-то документы и вдруг наткнулась на общую тетрадь в твёрдой обложке.
Аня замерла. Это мамин дневник. Тот самый, про который мама когда-то говорила, что вела его в школе. Она осторожно открыла. Листы пожелтели, почерк был неровным, девичьим.
Первые страницы были про школу, про подружек, про то, как она влюбилась в мальчика из параллельного класса. Аня читала и улыбалась. Потом пошли записи про институт, про то, как мама приезжала в деревню к бабушке на каникулы. А дальше…
«Познакомилась с Сашей. Он такой… не такой, как все. Мы живем вместе. Я счастлива. Мама говорит, что рано, но я её не слушаю».
«Родилась Анечка. Маленькая, сморщенная, но такая родная. Саша счастлив. Я тоже. Трудно, конечно, но мы справимся».
«Саша ушёл. Сказал, что не готов. Как так? У нас же дочь! Я осталась одна. Как жить дальше?»
Дальше шли страницы, полные отчаяния. Мама писала о том, как она любит Аню, но ей трудно одной, как она не спит ночами, как денег не хватает, как она злится на весь мир.
Аня закрыла дневник. Руки дрожали. Она сидела на полу, среди разбросанных вещей, и смотрела в одну точку. Теперь она поняла. Поняла всё. Мама не забыла её. Мама просто… запуталась. Но она любит. Любит, как может.
Аня аккуратно сложила дневник обратно, туда же, где взяла. Она не знала, что теперь делать с этим знанием. Но внутри неё поселилось новое чувство — не обида, а грустное понимание. Мама — не волшебница, не идеал. Она просто ошибается, но она любит. Точно любит!
Вечером, когда бабушка хлопотала на кухне, Аня подошла к ней и обняла.
— Бабушка, — сказала она. — Я больше не буду ждать писем.
Бабушка замерла.
— Я знаю, что мама меня любит. Просто ей трудно. Мы её подождём. Сколько надо.
Бабушка долго смотрела на неё, потом прижала к себе.
— Умница ты моя, всё понимаешь.
За окном завывал февральский ветер, но в доме было тепло. Горела керосиновая лампа (свет отключили из-за аварии на линии), пахло хлебом. Феня спала на своём половике. Аня сидела рядом с бабушкой и чувствовала, что дом — это не всегда там, где мама. Дом — это там, где ты нужен. А тут она нужна. Очень.
И впервые за долгие месяцы ей стало спокойно.
Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать