Упаковка лежала за стиральной машиной. Фолиевая кислота, четыреста микрограмм, вскрытая, с подогнутой инструкцией внутри. Я полез туда за носком, который затянуло при отжиме, а вытащил вот это. Повертел в руках. Поставил обратно. Постоял.
Катя в тот момент была на работе, вторая смена в поликлинике, она там в регистратуре. Я достал телефон, хотел набрать ей — и не набрал. Просто стоял в ванной, смотрел на эту бело-зелёную коробку и пытался сообразить, почему она мне ничего не сказала.
Мы к тому моменту жили вместе четыре года. Расписались на третьем. Свадьба была тихая, человек на двадцать, в кафе «Берёзка» на Ленина. Кольца я брал в рассрочку, она потом шутила, что я даже кольцо в кредит, как ипотеку. Ну, в каждой шутке, как говорится.
Я работаю на ТЭЦ, мастером смены. Графики плавающие, иногда сутки через двое, иногда две через две. Не сказать, что прям удобно для семейной жизни, но платят нормально, и квартиру я тянул сам. Двушка в панельке на Мичурина, четвёртый этаж, окна во двор. Когда брал, Катя хлопала в ладоши и говорила, что это наш дом, что мы тут состаримся.Ипотека была на меня, первоначальный, мои, тело кредита, мои. Она платила за коммуналку и покупала шторы. Ну и ладно, я не считал.
Вот только последние месяцев пять что-то сдвинулось. Не могу объяснить точно. Как будто в комнате переставили мебель на два сантиметра — вроде всё на месте, а ходишь и спотыкаешься.
Катя стала задерживаться. Не то чтобы часто, раз в неделю, может два. Раньше она после смены заезжала в «Пятёрочку», набирала пакет и звонила от подъезда — «выйди, забери, тяжело». А тут стала приходить без пакета. И без звонка. Просто ключ в двери — и тишина.
Я спрашивал.
— Кать, ты чего поздно?
— С девчонками посидели. Оля день рождения отмечала.
Оля у неё — на все случаи жизни. Как универсальная отмазка. Оля отмечает, Оля заболела, Оля просила помочь. Я Олю эту видел два раза в жизни и оба раза она смотрела на меня так, будто я ей денег должен.
Второй звоночек был с телефоном. Катя всегда оставляла его на кухонном столе, экраном вверх. А потом стала класть экраном вниз. Мелочь. Может, и не заметил бы, если бы не эта привычка — я, когда ужин разогреваю, рефлекторно бросаю взгляд на стол, вижу время на её экране, сверяю со своими. Такая тупая мужская механика. И вот экран пропал, и глаз стал цепляться за пустоту.
А третья штука — запах. Катя пахла другими духами. Не постоянно. Иногда. Она пользовалась «Красной Москвой» — я знаю, звучит как из анекдота, но ей бабушка подарила полный флакон ещё на восемнадцатилетие, и Катя реально его любила, растягивала. А тут пару раз от неё пахнуло чем-то другим, сладковатым, вроде ванили. Я не парфюмер, но нос-то работает. Спросил:
— Новые духи?
— А? Нет, это Ольга пшикнула на меня. Она такая, знаешь.
Опять Ольга.
Я не стал копать. Вот в этом моя проблема — я долго молчу. Наблюдаю, складываю в голове, а наружу не выпускаю. Лёха, мой друг, говорил мне ещё в школе: «Тимур, ты как сейф — всё копишь внутри, а потом замок заклинивает и хрен откроешь». Ну, может, и так. Только я считал, что это не слабость, а выдержка. Мужик должен сначала разобраться, а потом рот открывать. Иначе наговоришь — не соберёшь.
И вот я нашёл эти витамины. Фолиевую. Её пьют, когда планируют ребёнка или когда уже. Я загуглил, чтобы точно. Да, назначают на ранних сроках. Иногда заранее, при планировании.
Мы не планировали.
Мы вообще эту тему трогали раз в полгода, и каждый раз Катя говорила одно и то же: «Давай ипотеку сначала добьём, а потом». Ипотеке оставалось лет десять. То есть разговор откладывался навсегда.
И вдруг — фолиевая кислота. Вскрытая. С подогнутой инструкцией, значит, читала, значит, осознанно.
Я убрал коробку на место. Закрыл дверь ванной. Сел на кухне, сварил пельмени, поел. Помыл тарелку. Включил телевизор. Новости шли, какая-то авария на трассе, потом погода. Я смотрел и не видел. В голове крутилась одна мысль, простая, как гвоздь: она мне не сказала.
Через три дня Катя пришла с работы раньше обычного. Я сидел на кухне, пил чай. Она встала в дверном проёме, прислонилась плечом к косяку. Куртку не сняла. Улыбалась, но губы подрагивали.
— Тимур.
— Ну.
— Сядь нормально.
— Я сижу.
— Я серьёзно.
Я отставил чашку. Посмотрел на неё. Она выдохнула, обхватила себя руками и сказала:
— Я беременна.
И вот тут должна была быть радость. По её сценарию — я должен был вскочить, обнять, закружить, может, даже заплакать от счастья. Может, она так себе это и представляла. Может, репетировала в машине по дороге.
А я просто сидел и смотрел на неё. И молчал.
— Тимур, ты слышал?
— Слышал.
— И что?
— Поздравляю.
Слово выпало, как камень в колодец. Гулко. Пусто. Она стояла и ждала чего-то ещё. Я не дал.
— Ты не рад? — она сделала шаг ко мне.
— Рад, — сказал я. И отпил чай. Он уже остыл, но я пил, потому что мне нужно было занять руки.
Катя села напротив. Сняла наконец куртку, повесила на спинку стула. Я видел, что у неё покраснели уши — это у неё такое, когда нервничает. Уши горят, а лицо бледное.
— Срок маленький, семь недель, — она говорила быстро, как будто боялась, что я перебью. — Я была у врача. Всё нормально, всё хорошо. Надо будет встать на учёт. Я думала, ты обрадуешься.
— Я и рад.
— Не похоже.
— Кать, я просто не ожидал. Дай переварить.
Она кивнула. Встала. Пошла в комнату. Я слышал, как она там включила телевизор, потом выключила, потом включила снова. Бродила по квартире, как по клетке.
Семь недель. Я сидел и считал. Семь недель назад — это начало октября. В начале октября я работал четверо суток подряд, подменял Серёгу, у которого мать легла на операцию. Четверо суток меня не было дома. Катя звонила один раз, вечером, коротко: «Как ты?» — «Нормально» — «Ну ладно, не буду мешать».
Не буду мешать.
Четыре ночи. А через семь недель — беременность.
Я не стал ничего считать вслух. Просто сидел и пил свой холодный чай и смотрел, как на стекле кухонного окна собирается конденсат. Ноябрь. Батареи жарят, а за окном сыро, и вот это влага оседает на стекле, и мелкие капли ползут вниз, как будто окно плачет. Пошлая мысль. Но она засела.
На следующий день я позвонил Лёхе. Мы с ним дружим с первого класса, сидели за одной партой. Лёха теперь работает водителем на «Газели», развозит хлеб по магазинам. Встретились после его маршрута, в гаражах, у деда Коли. Дед Коля уже лет пять как на кладбище, а гараж Лёхе достался по наследству. Мы там иногда сидели, когда надо было поговорить не дома.
Гараж пах маслом и холодным бетоном. Лёха притащил термос с кофе и бутерброды с колбасой. Мы сели на старые сиденья от «девятки», которые дед Коля когда-то приволок и так и не пристроил.
— Ну давай, — сказал Лёха, наливая мне в крышку термоса.
— Катя беременна.
— О. Ну поздравляю. Или нет?
— Или нет.
Лёха посмотрел на меня. Мы с ним из тех друзей, которым не надо много слов. Он отпил кофе, помолчал, потом спросил:
— Думаешь, не твой?
— Думаю.
— Думаешь или знаешь?
— Пока думаю.
Он покрутил крышку термоса в руках. Руки у Лёхи — как лопаты, широкие, с короткими пальцами. Он ими крутил эту крышку, и она казалась напёрстком.
— Тимур, ты вот что. Не руби сплеча.
— Я и не рублю.
— Нет, ты послушай. Я вот свою Наташку тоже подозревал. Два года назад. Помнишь, я тебе рассказывал?
— Помню.
— И что? Оказалось — ерунда. Она с подружкой ездила на какой-то тренинг по вязанию, стеснялась сказать, потому что я бы заржал. А я уже себе напридумывал.
Я молчал. Лёхина история с Наташкой — это Лёхина история. Я его тогда выслушал. Посочувствовал. Но я знал одну деталь, которую Лёха либо не знал, либо предпочёл забыть: его Наташка тогда не на тренинг по вязанию ездила. Это весь двор знал, кроме него.
— Тимур, — Лёха хлопнул меня по колену., Если есть семья, если есть ребёнок, подумай. Сто раз подумай. Мужики часто ломают дрова, потому что гордость. А потом сидят одни в пустой квартире и эту гордость жрут вместо ужина.
— Ага, — сказал я.
Лёха ещё говорил что-то про то, что бабы, существа сложные, что иногда нужно просто быть рядом, что ребёнок, это ребёнок, и какая разница. Я слушал. Кивал. Кофе допил. Поблагодарил.
Вышел из гаража — темно уже, фонарь над дорогой мигает, лужи блестят. Ноябрь. Воздух мокрый, холодный, в нос бьёт запахом палой листвы и выхлопа с дороги. Я закурил, хотя бросил три года назад. Купил пачку в ларьке у перехода, «Бонд» синий, как в студенчестве. Затянулся — голова закружилась. Второй затяжки не делал, затушил о бордюр.
Знаешь, что самое мерзкое? Не подозрение. Подозрение — это ещё полбеды. Самое мерзкое — это когда ты начинаешь проверять. Потому что в момент, когда ты берёшь её телефон, или заглядываешь в её сумку, или начинаешь вспоминать даты, — ты уже не муж. Ты — следователь. И обратной дороги нет. Либо ты найдёшь и подтвердишь. Либо не найдёшь — и всё равно не поверишь.
Я не стал брать телефон. Я сделал проще.
На следующий день, когда Катя ушла на работу, я открыл ноутбук. Он стоял у нас на тумбочке в спальне, общий, старый «Леново». Катя им пользовалась чаще, я — только чтобы фильм включить. Я открыл браузер. История поиска. Она не чистила.
И вот что я нашёл.
Четвёртого октября — запрос: «через сколько дней после овуляции можно забеременеть».
Пятого октября — запрос: «признаки беременности на первой неделе».
Восьмого октября — запрос: «тест на беременность когда можно делать».
Двенадцатого октября — запрос: «как сказать мужу что беременна если отношения сложные».
Четвёртое октября. Я в тот день был на ТЭЦ, вторые сутки подряд. Дома меня не было. Дома не было меня — а запрос про овуляцию был.
Я закрыл ноутбук. Руки не дрожали. Это странно. Я ждал, что будет как в кино — колени подкосятся, в глазах потемнеет. Ничего такого. Просто где-то внутри щёлкнул замок. Как в том самом сейфе, про который говорил Лёха. Только на этот раз — замок не заклинило. Он открылся.
Я положил ноутбук обратно на тумбочку. Ровно так, как он стоял. Пошёл на кухню. Сварил гречку. Пожарил сосиски. Поел. Помыл посуду.
Вечером Катя пришла с работы, принесла мандарины.
— Смотри, какие сладкие, мне девочки на работе дали, — она улыбалась и выкладывала мандарины на стол, оранжевые, яркие, неуместно весёлые на фоне нашей серой кухни.
— Ага, — я взял один, покрутил в руках. — Спасибо.
— Ты какой-то тихий.
— Устал.
— После ТЭЦ?
— Ну да. После ТЭЦ.
Она подошла, поцеловала меня в висок. Губы тёплые, мягкие. От неё пахло поликлиникой — этот характерный запах, смесь антисептика и бумаги. И — еле-еле — ваниль. Я почувствовал, и у меня свело скулы, как от кислого.
— Тимур, — она села рядом, взяла меня за руку. — Я хочу, чтобы ты был рад. По-настоящему. Это же наш ребёнок. Мы столько ждали.
Мы не ждали. Это она решила. А мне просто сообщила.
— Я рад, — сказал я. И сжал её ладонь. Не сильно. Ровно настолько, чтобы она поверила.
Той ночью я не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок. Катя спала рядом, дышала ровно, иногда вздрагивала во сне. За окном проехала машина, фары мазнули по потолку и ушли. Я лежал и думал о том, что дальше. Не о чувствах — о конкретике. Квартира оформлена на меня. Ипотека — на мне. Если она родит, и ребёнок будет записан на меня, то по закону — он мой. Со всеми вытекающими. Алименты, доля в квартире, всё.
Я не юрист, но не дурак. Полез в телефон, под одеялом, читал форумы. Оспаривание отцовства, генетическая экспертиза, сроки. Читал до четырёх утра. Глаза горели, буквы прыгали. Но картинка складывалась.
Утром я встал, сварил кофе, сделал два бутерброда — ей и себе. Она вышла на кухню, сонная, в моей старой футболке, которую я таскал ещё на первом курсе техникума. Футболка серая, с надписью «Металлист» — давно выцвела, но Катя в ней спала и не хотела менять.
— Доброе утро, — сказала она.
— Доброе.
— Ты бутерброд сделал?
— Ну да.
— Спасибо, Тимурчик.
Тимурчик. Она так говорила в первый год. Потом перестала. А тут — опять. Как будто откатилась к заводским настройкам. Как будто знает, что что-то не так, и пытается подкрутить.
Я ел бутерброд и смотрел, как она размешивает сахар в чашке. Три ложки, как всегда. Ложечка стукает о стенки — тонкий, частый звук. Раньше он меня успокаивал. Теперь раздражал.
И ещё одна вещь не давала покоя. Она сказала «семь недель» — но фолиевую я нашёл минимум недели за три до её объявления. То есть она знала раньше. Сильно раньше. И молчала. Готовилась. Выбирала момент.
Зачем?
Этот вопрос сидел в голове, как заноза. Зачем ждать? Если радость — зачем тянуть? Значит, не радость. Значит — расчёт. Значит, нужно было что-то уладить, прежде чем сказать мне.
И я вдруг подумал: а может, она тянула, потому что решала — оставлять или нет. Может, ходила к кому-то. Советовалась. Не со мной. С тем, от кого.
Мандариновая кожура лежала на столе, скрученная спиралью. Кухня пахла цитрусом и кофе. Свет из окна падал косо, серый ноябрьский свет, от которого все предметы выглядят как в старом фильме. Катя допила чай, чмокнула меня в щёку и ушла собираться на работу.
Я сидел и смотрел на эту мандариновую спираль. И понимал, что нужно узнать точно. Не для неё. Для себя. Потому что жить с «думаю» — невозможно. С «думаю» ты не спишь, не ешь, не живёшь. Ты подвешен. А я не умею висеть. Мне нужна земля под ногами.
В тот день я впервые за четыре года ушёл с работы раньше. Сказал начальнику, что к врачу. Поехал домой. Катя была на смене до восьми. Зашёл в квартиру, разулся, прошёл в спальню. Сел на кровать. Достал ноутбук.
Открыл её почту. Она не разлогинивалась, пароль был сохранён. Я знал, что делаю. Знал, что это та черта, после которой уже не будет «как раньше». Но «как раньше» уже и не было.
Писем было немного. Рассылки от магазинов, пара уведомлений из поликлиники. И одно. Одно письмо. В папке «Отправленные», от двенадцатого октября. Адресат — v.maltsev. Тема — пусто. Текст — четыре строчки. Я прочитал их один раз. Потом ещё раз. Потом закрыл.
Четыре строчки. И в них было всё. Всё то, что я подозревал, и то, чего не подозревал. И ещё кое-что, от чего у меня пересохло во рту и пальцы стали чужими.
Ноутбук я закрыл. Поставил обратно. Вышел на балкон. Воздух был мокрый и холодный. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, засмеялся ребёнок. Я стоял, держался за перила, и перила были ледяные, и холод шёл через ладони в локти, в плечи, выше.
Теперь я знал. Оставалось решить, что с этим делать.
Я не сразу пошёл обратно в квартиру. Стоял на балконе, пока пальцы не онемели. Внизу, во дворе, женщина в синей куртке тащила коляску через лужу, колёса буксовали, и она остановилась, выдохнула пар, поправила шапку. Обычная жизнь. Обычный двор. Обычный ноябрь. А у меня внутри — как после взрыва, когда звук уже прошёл, а воздух ещё гудит.
Четыре строчки из того письма стояли перед глазами. Я не буду их пересказывать дословно, потому что есть вещи, которые проговаривать вслух — как жевать стекло. Но суть была такая: Катя писала этому Вадиму, что она беременна, что он, вероятно, отец, и что ей нужно знать, готов ли он. Готов ли он — вот так, прямо.
А внизу, под этим письмом, ответ. Его ответ. Короткий. Три слова и точка. «Это не ко мне.»
И дата — тринадцатое октября. На следующий день. То есть она написала, а он ответил за сутки. Три слова. Отрезал — и всё. А через месяц она стоит на моей кухне и просит меня радоваться.
Вот что меня убило — не сам факт. Факт я уже переварил. Убило то, что я оказался вторым вариантом. Запасным. Сначала она пошла к нему. Он послал.И тогда, тогда, она пришла ко мне. С мандаринами и с улыбкой.
Я зашёл в квартиру, закрыл балконную дверь. Руки оттаивали, покалывало в кончиках пальцев. На кухне всё ещё пахло мандаринами. Я собрал кожуру со стола, выбросил, протёр стол тряпкой. Зачем-то помыл тряпку. Выжал. Повесил на кран. Мелкие механические действия, от которых голова чуть-чуть приходит в порядок.
Надо было что-то решать. Но я не торопился. Я вообще не из тех, кто на эмоциях рубит. Лёха прав в одном — дрова ломать легко. Собирать потом тяжело. Только вот Лёха не знает, что я уже прочитал. Лёха думает, что я «подозреваю». А я — знаю. Между «подозреваю» и «знаю» — пропасть. Через «подозреваю» можно перешагнуть. «Знаю» — это бетонная стена.
Два дня я жил как обычно. Ходил на работу. Варил макароны, жарил котлеты. Катя приходила вечером, рассказывала про поликлинику, про пациентов, про то, что медсестра Тамара опять ругалась с завхозом из-за бумаги для принтера. Бытовая каша. Она садилась напротив, ела, смеялась. Живот ещё не видно было, семь недель — это рано. Она клала руку на живот иногда, как бы невзначай. Красиво. Продуманно.
— Тимур, я записалась на УЗИ на среду. Пойдёшь со мной?
— На какое время?
— На десять.
— У меня смена.
— Поменяйся.
— Попробую.
Я не стал меняться. Не потому что не мог. Мог. Серёга бы подменил, он мне должен. Но идти с ней на УЗИ — это участие. Это «мы вместе». А мы уже не вместе. Она просто ещё не знает об этом.
Или знает?
Иногда я ловил её взгляд, быстрый, скользящий,, когда она думала, что я не вижу. Она смотрела на меня с кухни, пока я переодевался в коридоре. Или из ванной, через приоткрытую дверь. Оценивающий такой взгляд. Не любящий. Оценивающий. Как будто прикидывала — поверил или нет. Купился или ещё нет.
В среду утром, перед работой, я стоял в ванной, брился. И рука сама потянулась — отодвинул стиральную машину, посмотрел за неё. Фолиевая кислота стояла на месте. Только таблеток стало меньше. Я запомнил — в первый раз было почти полная упаковка. Теперь — половина. Пьёт исправно. Готовится.
Станок скользнул по подбородку, я порезался. Мелкий порез, кровь капнула в раковину, розовая на белом. Заклеил кусочком бумаги. Посмотрел на себя в зеркало. Обычное лицо. Мешки под глазами от бессонницы, бледный, но обычное. Не лицо человека, у которого жизнь рушится. Просто мужик. Тридцать шесть лет. Двушка в ипотеке. Жена, которая ждёт ребёнка от другого.
В обед мне позвонил Лёха.
— Ну чё, братан, как дела?
— Нормально.
— С Катькой разобрался?
— Разбираюсь.
— Тимур, я тебя прошу, не делай глупостей. Ребёнок — это святое. Даже если... ну ты понял. Ребёнок ни в чём не виноват.
Я стоял у входа на ТЭЦ, курил. Да, опять. Вторую пачку за неделю. «Бонд» кончился, купил «Винстон», красный.
— Лёх, я не делаю глупостей.
— Вот и хорошо. Ты подумай, может, я к вам заеду в выходные? Посидим, поговорим. Наташка пирог испечёт, я привезу.
— Давай, — сказал я. Не потому что хотел. А потому что Лёха — единственный человек, с которым я вообще разговаривал. Больше мне не с кем. Родители мои — в Оренбурге, мать болеет, отец за ней ухаживает. Сестра — в Тюмени, у неё своих проблем по горло. Друзья — ну какие друзья после тридцати? Лёха. Один Лёха.
В четверг вечером Катя вернулась с УЗИ. Я пришёл с работы часом раньше, сидел на кухне, чистил картошку. Она вошла, разулась, бросила сумку на тумбочку в коридоре. Прошла на кухню. Села. Лицо непроницаемое.
— Ну как? — спросил я.
— Всё хорошо. Сердцебиение есть.
— Угу.
— Мне сказали, что срок — девять недель, не семь. Они там по размеру смотрят. Перепутала я.
Девять недель. Не семь. Я чуть не усмехнулся. Картофельная кожура летела в раковину, нож шёл ровно, тонко — я умею чистить, мать научила ещё в детстве, сказала, что мужик, который не может картошку почистить, не мужик.
Девять недель назад — это конец сентября. Конец сентября я помнил хорошо. Двадцать шестого у Кати был корпоратив в поликлинике, день медицинского работника или что-то такое, они отмечали с опозданием на три месяца, потому что летом половина в отпусках. Она вернулась поздно, в двенадцатом часу, весёлая, пахла вином. Легла, отвернулась, заснула.
А на следующий день, двадцать седьмого, я нашёл у неё в кармане куртки визитку. Автосервис «МоторПлюс», Вадим Мальцев, мастер-приёмщик, телефон. Я тогда даже не придал значения. Подумал — ну, может, машину смотрела. У нас старая «Калина» стоит во дворе, Катя иногда ездит на работу, когда гололёд или дождь сильный. Визитку я положил обратно в карман и забыл.
Мальцев. V.maltsev — в почте. Вадим Мальцев — на визитке. Автосервис «МоторПлюс».
Картошка была дочищена. Я составил кастрюлю на плиту, залил водой, зажёг конфорку. Голубой огонь, тихое шипение. Катя сидела за столом и смотрела на меня.
— Тимур, нам надо поговорить.
— О чём?
— О ребёнке. О нас. О будущем.
— Давай поговорим, — я сел напротив, вытер руки полотенцем. Полотенце было синее, в белую полоску. Тоже она купила. Она вообще всё в этой квартире покупала. Шторы, полотенца, коврик в ванную, подставку для ножей. Как будто обживала чужое гнездо.
— Я хочу, чтобы мы были семьёй, — сказала она. — Нормальной семьёй. С ребёнком. Я знаю, что у нас было не всё гладко последнее время. Но ребёнок — это шанс. Понимаешь? Это новая страница.
Я смотрел на неё. Она верила в то, что говорила. Вот что самое удивительное. Она не врала. Она верила. Для неё это действительно был шанс. Новая страница. Только страница была вырвана из чужой книги.
— Кать, — сказал я. Спокойно. Очень спокойно. — А Вадим что думает?
Секунда. Может, две. Она не вздрогнула. Не покраснела. Просто лицо стало неподвижным. Как маска.Глаза, те же, губы, те же, но всё вместе— маска. Восковая.
— Какой Вадим?
— Мальцев. Из «МоторПлюса». Мастер-приёмщик.
Тишина. На плите забулькала вода, крышка кастрюли задребезжала. Катя сглотнула, и я увидел, как дёрнулось горло.
— Я не знаю никакого Вадима.
— Кать.
— Что?
— Я прочитал письмо.
Вот тут она побледнела. По-настоящему. Не как в книжках пишут, не «лицо вытянулось» — нет. Просто ушла краска. Как воду слили. Лоб, щёки, губы — всё стало серым, будто её присыпали мукой.
— Какое письмо? — голос тихий, хриплый.
— От двенадцатого октября. В отправленных. Четыре строчки. Хочешь — процитирую?
Она встала. Стул отъехал, скрипнул по линолеуму. Стояла надо мной, смотрела сверху вниз. Руки вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки. Я видел, как побелели костяшки.
— Ты лазил в мою почту?
— Да.
— Ты лазил. В мою. Почту.
— Да, Катя. Лазил. Потому что ты мне врёшь.
Она отступила на шаг. Прислонилась к стене, у холодильника. Холодильник гудел, и она стояла рядом, и гул этот заполнял паузу, как белый шум.
— Ты не имел права, — она говорила тихо, но с нажимом, как будто давила каждое слово.
— А ты имела право мне врать?
— Я не врала.
— Катя. «Вадим, я беременна, скорее всего от тебя. Мне нужно знать, готов ли ты.» Это твои слова. Или тоже Ольга написала?
Она закрыла лицо руками. Стояла так — секунду, другую, третью. Я сидел и ждал. Картошка кипела. Крышка стучала. За окном начался дождь, мелкий, частый, как будто кто-то сыпал горох по жестяному карнизу.
Потом она убрала руки. Глаза сухие. Это меня удивило — я ждал слёз. Но нет. Сухие, красные, злые.
— Ты всё неправильно понял, — сказала она.
— Объясни.
— Это было один раз.
— Сколько раз — неважно.
— Важно! — она повысила голос. — Один раз, Тимур. Одна ошибка. Один вечер. Я выпила, он подвёз, и...
— Он подвёз. С корпоратива.
— Да. Мы работаем рядом, его сервис через дорогу от поликлиники. Я его знала поверхностно. Он иногда заходил, мы перекидывались парой слов. И в тот вечер...
— Кать, мне не нужны подробности.
— Нет, ты послушай! — она оттолкнулась от стены, сделала шаг ко мне. — Послушай, потому что ты уже вынес приговор, я по глазам вижу. Это была ошибка. Глупость. Пьяная дурость. Я жалею об этом каждый день. Каждый день, Тимур. Но ребёнок...
— Ребёнок не мой.
— Ты не знаешь этого!
— Ты сама написала «скорее всего от тебя». Ему. Не мне.
Она замолчала. Стояла в метре от меня. Между нами — стол с нечищеной морковкой, нож, полотенце в полоску. Кухня шесть квадратов, панельный дом, четвёртый этаж. Жизнь, которая трещит по швам, и чинить нечем.
— Я написала «скорее всего», — сказала она наконец., Скорее всего, не значит точно. Может, и твой. Мы же тоже... в сентябре. Помнишь?
Я помнил. Двадцать первого. За пять дней до её корпоратива. Я помнил, потому что в тот вечер было хорошо. Она была нежная, тёплая, мы лежали потом в темноте, и она водила пальцем по моей руке, и говорила, что любит. Пять дней до.
— Может, и мой, — сказал я. — А может, и нет. И ты это знала, когда приходила ко мне с мандаринами и просила радоваться.
— Я хотела, чтобы мы были вместе! — она почти кричала. — Чтобы это была наша семья! Неужели это так плохо?
— Плохо — это когда сначала идёшь к нему. И только когда он говорит «это не ко мне» — приходишь ко мне. Как в запасной аэродром.
Она дёрнулась, как от пощёчины.
— Это не так.
— Это именно так. Тринадцатое октября. Он ответил «это не ко мне». Месяц ты молчала. Пила свою фолиевую, которую я, кстати, нашёл ещё до того, как ты мне объявила. Месяц ты думала, прикидывала, решала. И решила, что я — надёжный. Что я проглочу. Что ипотека, квартира, стабильность — что я побоюсь это всё потерять и приму.
Она стояла и слушала. Я говорил ровно, негромко. Мне не нужно было кричать. Крик — это когда внутри кипит и ты не контролируешь. А я контролировал. Я две недели это варил внутри. Перекипело.
— Тимур, — она опустилась на стул. Медленно, как старая женщина. — Мне тридцать три года. У меня нет ничего своего. Квартира — твоя. Машина — твоя. Зарплата у меня — двадцать тысяч. Двадцать тысяч, Тимур. Куда я пойду с ребёнком?
— Это не мой вопрос.
— Как не твой?! Я — твоя жена!
— Жена, которая спала с другим и пытается выдать его ребёнка за моего.
Она уронила голову на руки. Стол скрипнул. Морковка покатилась, упала на пол. Оранжевая, кривая, с землёй. Я смотрел на эту морковку и думал, какая нелепость — сидеть на кухне, обсуждать измену жены, а на полу лежит немытая морковка.
— Тимур, я тебя люблю, — глухо, из-под рук.
— Нет, Кать. Ты любишь эту квартиру. И ипотеку, которую я плачу. И стабильность. А меня ты не любишь. Меня ты используешь.
— Это неправда!
Я встал. Выключил газ — картошка разварилась, вода побурела. Слил воду. Поставил кастрюлю на подставку. Всё машинально, всё на автомате. Тело делает, голова думает.
— Мне надо побыть одному, — сказал я.
— Куда ты?
— К Лёхе.
— Тимур, пожалуйста. Давай не сегодня. Давай завтра поговорим. Спокойно. Когда оба остынем.
— Я спокоен, Кать. Спокойнее некуда.
Я оделся, вышел. Подъезд пах сыростью и старой краской. Лифт не работал, как обычно, пошёл пешком. На третьем этаже кто-то жарил рыбу, запах плыл по лестнице, густой, масляный. На первом — сосед выставил мешки с мусором, и они стояли у двери, как часовые.
До Лёхи я не поехал. Сел в машину, завёл. «Калина» кашлянула, но схватила. Я включил печку, сидел. Дождь барабанил по крыше, стёкла запотели. Внутри — тепло, тесно, как в норе. Вытер ладонью лобовое стекло. Двор мокрый, чёрный, фонарь качается, лужи блестят.
Я сидел в машине час. Может, полтора. Не думал — это неправда, когда говорят «сидел и думал». Я не думал. Я просто сидел. Как будто из меня вынули батарейку. Пустой, тяжёлый, без движения.
Потом достал телефон. Лёха ответил на первый гудок.
— Тимурка, чё стряслось?
— Лёх, ты был прав. Но не в том, в чём думал.
— В смысле?
— Ребёнок не мой. Я узнал точно.
Пауза. Слышно, как у Лёхи телевизор бормочет на фоне, какой-то сериал.
— Ё-моё, — сказал Лёха. — Тимур. Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Подожди, ты с ней поговорил?
— Поговорил.
— И что она?
— Признала. Сказала, один раз, ошибка, пьяная дурость. Классика.
— Мать моя женщина, — Лёха выдохнул в трубку. — Слушай, ну... Подожди. Может, правда один раз? Может, реально ошибка? Бывает же...
— Лёх. Она сначала написала ему. Не мне. Ему. Спросила, готов ли он. Он послал. И тогда она пришла ко мне. Через месяц. С улыбкой.
Тишина в трубке. Телевизор бормочет. Потом Лёха сказал:
— Приезжай ко мне. Щас.
— Не, Лёх. Я посижу тут. Мне нормально.
— Тимур, не дури. Приезжай, поговорим.
— Не хочу говорить. Хочу тишины.
Он помолчал. Потом сказал — тихо, без обычной своей бодрости:
— Слушай, Тимур. Я вот тебе скажу одну вещь. Ты с ней не торопись. Я знаю, ты думаешь, что я дурак, что я свою Наташку простил и живу как баран. Может, и так. Но я тебе скажу — один в пустой хате после развода, это, брат, не жизнь. Это существование. Я видел мужиков, которые уходили на принципе.Через год, водка, через два, бабы случайные, через три— инфаркт. Подумай.
— Я подумаю, — сказал я. И повесил трубку.
Дождь не прекращался. Я завёл «Калину», включил дворники. Они скрипели, размазывая воду по стеклу. Поехал — не к Лёхе, не домой. Поехал просто так. По городу. Мимо «Пятёрочки», мимо школы, где учился, мимо старого парка, где мы с Катей гуляли в первые месяцы, когда всё только начиналось. Парк был чёрный, мокрый, без единого фонаря. Я остановился у обочины, вышел. Воздух пах мокрой землёй и дымом — кто-то жёг листья во дворе частного сектора за забором.
Знаешь, что самое обидное? Не измена. Измену можно пережить. Больно, мерзко, но можно. Самое обидное — это когда тебя не выбирают. Когда ты не первый. Не единственный. Когда ты — план Б. Запасной. Тот, к кому приходят, когда дверь первого выбора захлопнулась перед носом.
Я стоял в этом парке и вспоминал, как четыре года назад вёз Катю смотреть квартиру. Она сидела на переднем сиденье, крутила радио, нашла какую-то песню, подпевала. Мы зашли в пустую квартиру, пахло свежей штукатуркой и пластиком от новых окон.Она прошлась по комнатам, босиком, сняла туфли у порога,, и сказала: «Тимур, здесь будут наши дети». Наши. Дети.
Я тогда подписал договор на следующий день. Потому что хотел, чтобы она была счастлива. Потому что думал, что этого достаточно.
А теперь стоял в мокром парке и понимал, что никогда не был нужен. Нужна была квартира. Нужна была подпись на договоре. Нужен был стабильный мужик с зарплатой и без закидонов, который будет платить, молчать и не задавать лишних вопросов.
Вернулся я домой в полночь. Катя не спала. Сидела в кухне, свет выключен, горел только экран телефона. Когда я вошёл, она подняла голову.
— Тимур...
— Ложись спать, Кать. Завтра поговорим.
— Нет. Сейчас.
— Я не готов сейчас.
— А я не могу ждать до завтра! — голос сорвался. — Ты уехал, не отвечаешь на звонки, я тут сижу одна, не знаю, что ты решил...
— Я пока ничего не решил.
— Вот! Пока! Значит, ещё можно...
— Кать. Ложись. Спать.
Она замолчала. Я прошёл мимо неё в ванную. Умылся. Холодная вода обожгла лицо. Посмотрел на себя в зеркало — мокрый, красноглазый, с порезом на подбородке, который уже затянулся. Открыл шкафчик, достал зубную щётку. Чистил зубы и смотрел, как за стиральной машиной белеет край коробки с фолиевой кислотой.
Лёг в спальне. Катя пришла через десять минут. Легла на свою сторону, далеко, у самого края. Между нами — полметра матраса, и эти полметра казались километром.
— Тимур, — шёпотом.
— Что.
— Я никуда не уйду.
— Я тебя и не гоню. Пока.
— Что значит «пока»?
— Значит то, что значит. Спи.
Она замолчала. Лежала тихо. Я слышал, как она дышит — неровно, с мелкими паузами, как человек, который пытается не плакать. И дождь за окном. И гул холодильника на кухне. И соседи сверху — прошли от ванной до спальни, скрипнули половицы.
Я лежал и думал о том, что завтра мне нужно сделать три вещи. Первая — позвонить юристу. Вторая — проверить, как работает оспаривание отцовства до рождения ребёнка. Третья — решить, могу ли я жить с человеком, который считает меня запасным аэродромом.
Третья была самой сложной.
Утром я проснулся в шесть, как обычно. Катя ещё спала. Я оделся, вышел на кухню. Чайник, хлеб, масло. Бутерброд. Один. Сварил ей кашу — овсянку, как она любит, с маслом и щепоткой соли. Поставил тарелку на стол, накрыл крышкой, чтобы не остыла. Написал записку: «Каша на столе. Буду вечером.»
Привычка. Забота. Автопилот. Четыре года — это не шутка. Тело помнит, даже когда голова уже всё решила. Руки варят кашу, ноги несут к двери, а внутри — пусто.
На работе я зашёл к начальнику смены, попросил два дня за свой счёт.
— Случилось что, Тимур?
— Семейные дела.
— Ну давай, только на следующей неделе подмени кого-нибудь.
— Подменю.
Вышел на улицу, сел в машину. Набрал номер юриста — нашёл через знакомого, Мишку из соседнего цеха, тот разводился в прошлом году и хвалил какого-то мужика на Советской. Юрист взял трубку, я объяснил ситуацию коротко, без эмоций. Он сказал: приезжайте, поговорим.
Офис на третьем этаже старого дома, рядом с рынком. Пах кофе и бумагой. Юрист, Валерий Петрович, мужик лет пятидесяти, в очках и свитере, слушал, кивал, записывал.
— Ситуация стандартная, к сожалению, — сказал он. — Если ребёнок рождается в браке, он автоматически записывается на мужа. Оспорить можно, но только через суд. Генетическая экспертиза — основание. Можно сделать и до рождения, но это сложнее.
— Сколько стоит экспертиза?
— От пятнадцати до тридцати тысяч, зависит от лаборатории. До рождения — дороже и рискованнее. После — проще.
— А если она откажется?
— Суд назначит принудительно. Но это время.
Я кивал, слушал, запоминал. Валерий Петрович смотрел на меня поверх очков — внимательно, без осуждения, как человек, который видел такое сто раз.
— Тимур, я вам скажу честно. По опыту. Мужчины в вашей ситуации часто делают одну из двух ошибок. Либо рубят сгоряча и потом жалеют. Либо тянут и тянут, надеясь, что рассосётся. Не рассосётся. Решайте, но решайте с холодной головой.
Я вышел от юриста и сел в машину. Солнце вылезло — первый раз за неделю. Ноябрьское, низкое, слепит в глаза. Я опустил козырёк, но солнце всё равно пробивалось, жёлтое, резкое. И вот я сидел в этом жёлтом свете и понимал, что решение уже принято. Не сегодня. Не вчера. Оно принялось в тот момент, когда я прочитал четыре строчки в её письме и увидел ответ: «Это не ко мне.»
Потому что я — не запасной. Не план Б. Не подушка безопасности. Я — Тимур. И этого либо достаточно, либо нет.
Оставалось сделать это правильно.
Я завёл машину и поехал домой. В кармане лежала визитка юриста. А в голове — план. Не месть. Не скандал. Просто — точка. Чистая, ровная, окончательная.
Но сначала мне нужно было кое-что проверить. Последний кусок, без которого картина не складывалась до конца. И этот кусок ждал меня дома, за стиральной машиной.
Домой я приехал к одиннадцати. Катя на работе, смена до шести. Квартира пустая, тихая. Только холодильник гудит и кран на кухне капает — давно надо прокладку поменять, руки не доходили. Кап. Кап. Кап. Как метроном.
Разулся, прошёл в ванную. Отодвинул стиральную машину. Достал коробку с фолиевой кислотой. Повертел в руках. И вот что я заметил, чего раньше не видел: под коробкой, прижатый к стене, лежал чек. Маленький, бледный, почти выцветший. Аптека «Ромашка», улица Гагарина, двенадцать. Дата — восемнадцатое сентября. Восемнадцатое. Не октября. Сентября.
Я сел на край ванны. Чек в одной руке, коробка в другой. Восемнадцатое сентября — это за неделю до корпоратива. За неделю до того вечера, когда, по её версии, всё случилось «один раз, по пьяни, случайно».
Фолиевую кислоту пьют, когда планируют. Когда готовятся. Когда хотят забеременеть.
Она купила витамины до корпоратива. До того вечера. До «случайности».
Значит, не случайность. Значит, не один раз. Значит, всё было раньше. И всё было осознанно.
Я сидел на краю ванны и смотрел на кафельную стену. Плитка белая, местами пожелтевшая, в углу — мелкая трещина, я всё собирался замазать. Кран капал на кухне, и звук доходил сюда, через стену, глухой и мерный. Чек я положил в карман. Коробку поставил обратно.
Вышел в коридор. Постоял. Квартира выглядела так, будто в ней всё нормально. Чистый пол, Катины тапочки у двери, мои ботинки на коврике. На вешалке — её куртка, серая, с капюшоном. Я подошёл, проверил карманы. Пусто. Визитку «МоторПлюс» она, видимо, выбросила. Или спрятала лучше.
Я прошёл в спальню. Сел за ноутбук. Открыл браузер, зашёл в её почту. Письма от Мальцева не было — ни новых, ни в удалённых. Она почистила. После нашего разговора, видимо, ночью или утром, пока я спал. Сообразила. Ну, поздно.
Я открыл историю поиска. Свежие запросы — сегодняшние, утренние. «Может ли муж выгнать беременную жену из квартиры». «Права беременной женщины при разводе». «Раздел имущества при ипотеке если жена не созаёмщик».
Вот так. Я ещё ничего не сказал, ничего не решил вслух, а она уже готовится. Считает варианты. Строит оборону. Не «как спасти семью» — а «как не остаться на улице». Вот и весь ответ. Вот и вся любовь.
Я закрыл ноутбук. Аккуратно, без хлопка. Встал. Прошёл на кухню. Сел за стол. Тарелка с кашей, которую я утром ей оставил, стояла в раковине, пустая. Каша съедена, записка лежит на столе, развёрнутая. Моим почерком: «Каша на столе. Буду вечером.» Она даже записку не выбросила. Зачем-то оставила.
Надо было дождаться вечера. Шесть часов. Я знал, что скажу. Не репетировал, нет. Просто знал.
А пока — время. Много времени. Пустая квартира и тишина, от которой звенит в ушах. Я достал из холодильника вчерашние щи, разогрел. Ел, не чувствуя вкуса. Помыл тарелку. Пошёл в комнату, лёг на диван. Хотел уснуть — не получилось. Лежал, смотрел в потолок. Трещина на потолке шла от люстры к окну, тонкая, как волос. Давно заметил, всё думал — косметику бы сделать. Руки не дошли. Теперь уже неважно.
В три часа позвонил Лёха.
— Тимур, ты как?
— Нормально.
— Врёшь.
— Вру.
— Слушай, я тут подумал. Может, тебе с ней спокойно сесть и...
— Лёх, — я перебил. — Я нашёл кое-что. Она витамины для беременных купила за неделю до того корпоратива. Не после. До.
Тишина. Потом Лёха выдохнул.
— То есть...
— То есть это был не один раз. И не случайность. Она с ним была до этого. И готовилась.
— Ёлки-палки, Тимурка.
— Вот тебе и ёлки.
Он молчал долго. Я слышал, как он дышит в трубку, тяжело, носом. Потом сказал — и голос у него стал другой, тихий, как будто он сам себе не верил:
— Слушай, а может, она для себя покупала? Ну, типа, витамины, здоровье...
— Лёх, фолиевую кислоту не пьют для здоровья. Её пьют, когда хотят забеременеть. Это первое, что гинеколог назначает при планировании.
— Откуда ты знаешь?
— Погуглил. Две недели назад. Когда нашёл эту коробку.
Он опять замолчал. А потом сказал вещь, которую я от Лёхи не ожидал. Совсем.
— Тимур. Ты знаешь, я тебе говорил не рубить сплеча. Но... Если всё так, как ты говоришь... Если она реально заранее... Брат, это другое. Это уже не ошибка. Это план.
— Я знаю.
— И что ты будешь делать?
— То, что должен. Спокойно. Без крика. Без битья посуды.
— Тимур, ты меня пугаешь, когда так говоришь.
— Не бойся. Я не псих. Я просто устал.
Положил трубку. Встал с дивана. Подошёл к окну. Двор, детская площадка, песочница с мокрым песком, качели скрипят на ветру — пустые, раскачиваются сами. Ребёнок какой-то выбежал из подъезда, в красной куртке, побежал к качелям. Мать следом, кричит: «Данила, шапку надень!» Обычная жизнь. Обычный двор. А я стою у окна и понимаю, что через несколько часов моя обычная жизнь закончится.
Нет, не так. Она уже закончилась. Просто я ещё не поставил точку.
Без двадцати шесть я услышал ключ в замке. Рано. Обычно она в половине седьмого приходит, а тут — раньше. Видимо, отпросилась. Или не пошла на работу вовсе. Не знаю. Уже не важно.
Катя вошла. Я сидел на кухне, на своём обычном месте. Свет не включал — ноябрь, темнеет рано, кухня в полумраке, только с улицы падал отсвет фонаря, жёлтый, нервный. Она щёлкнула выключателем в коридоре. Увидела меня. Замерла.
— Ты давно тут?
— С утра.
— Не ходил на работу?
— Взял отгул.
Она сняла куртку. Повесила. Прошла на кухню, включила свет. Лампа под потолком, шестьдесят ватт, жёлтая, тусклая. Кухня маленькая, и в этом свете она казалась ещё меньше. Катя села напротив. На ней был свитер — мой, серый, растянутый. Она в последнее время стала носить мои вещи. Как будто впитывала в себя то, что скоро потеряет.
— Тимур, я хочу поговорить, — сказала она.
— И я.
— Давай я первая.
— Давай.
Она сцепила руки на столе. Пальцы переплетены, костяшки белые. Обручальное кольцо, тонкое, золотое, то самое, в рассрочку, поблёскивало в свете лампы.
— Я вчера всю ночь не спала. Думала. И я хочу, чтобы ты знал: я понимаю, что виновата. Я не буду больше оправдываться. Не буду говорить, что это случайность. Ты прав. Это было... не один раз.
Я молчал. Она подняла на меня глаза — красные, припухшие. Видно, что плакала, и не раз.
— С Вадимом я познакомилась в июне. Он заходил к нам в поликлинику, у него мать записывалась к терапевту. Мы разговорились. Потом он стал заходить просто так. Кофе приносил. Потом мы стали встречаться после работы. Гуляли. Разговаривали.
— Кать, мне не нужна хронология.
— Нужна. Ты должен знать всё. Чтобы потом не было вопросов.
Я откинулся на стуле. Скрестил руки. Ладно. Пусть говорит.
— В августе мы... ну. В общем. Это случилось. Потом ещё несколько раз. В сентябре. Он говорил, что уйдёт от жены. Что мы будем вместе. Я... поверила. Как дура.
— У него жена, — сказал я. Не спросил. Констатировал.
— Да. Двое детей. Я знала.
— И тебя это не остановило.
— Нет, — она опустила глаза. — Не остановило.
Пауза. На стене тикали часы — старые, круглые, с чёрными цифрами. Катя их купила на барахолке в первый месяц, сказала, что в доме должны быть часы. Они тикали, и каждый удар был как щелчок по нерву.
— Когда я поняла, что беременна, я сначала обрадовалась. По-настоящему. Думала, мы с ним... Что он обрадуется. Что это станет толчком. Что он уйдёт от своей и будет со мной.
— Но он не обрадовался.
— Нет. Он сказал... ну ты читал. «Это не ко мне.» И перестал отвечать. Совсем. Я звонила, писала. Он заблокировал. Сменил номер. Его даже в сервисе не стало — уволился или перевёлся. Я не знаю.
— И тогда ты пришла ко мне.
— Да.
Она сказала это просто. Без надрыва, без слёз. Просто — да. Как будто это самое обычное дело. Пришла. К мужу. Потому что больше некуда. Потому что муж — надёжный. Муж — заплатит, примет, простит. Муж — это стена, за которой можно спрятаться.
Я смотрел на неё и пытался вспомнить, когда мы были счастливы. По-настоящему. Не «нормально», не «стабильно», а вот так, чтобы внутри пело. Вспомнил один момент — зимой, два года назад, мы ехали на дачу к Лёхе на Новый год, дорога пустая, снег валит, фары лепят белую стену, и Катя смеялась, потому что мы заблудились, и навигатор завёл нас в какую-то деревню, где одна улица и три дома, и собака лаяла из-за забора, и мы стояли посреди этой деревни и хохотали, потому что это было нелепо и прекрасно. Она тогда взяла меня за руку и сказала: «С тобой я не боюсь заблудиться.»
Два года назад. А в июне она познакомилась с Вадимом. Получается, полгода. Полгода она жила со мной, спала со мной, ела мою еду, стирала мои рубашки и одновременно — встречалась с ним. Гуляла. Разговаривала. Пила его кофе. И решила забеременеть от него.
Потому что фолиевая кислота — это не случайность. Это решение.
— Кать, — я наклонился вперёд. — Я нашёл чек. За стиральной машиной. Аптека «Ромашка», восемнадцатое сентября. Фолиевая кислота. За неделю до корпоратива. За неделю до «случайного» вечера.
Она сжала губы. Закрыла глаза. Открыла.
— Да, — сказала тихо. — Я планировала. Не с тобой.
Знаешь, бывают моменты, когда слова попадают точно в то место, где ты думал, что уже нечему болеть. Ты уже всё знаешь, всё просчитал, подготовился, стоишь в броне — а одна фраза проходит сквозь броню, как нож сквозь масло. «Не с тобой.» Два слова. Короткие, простые. И всё.
Я встал. Отошёл к окну. Стоял спиной к ней. Двор, фонарь, детская площадка, пустые качели. Та же картинка, что днём, только теперь — тёмная, мокрая, чужая.
— Тимур...
— Подожди, — сказал я. — Дай мне минуту.
Минута прошла. Может, две. Я повернулся.
— Ты знала, что ребёнок не мой. С самого начала.
— Я надеялась, что может быть...
— Не ври. Ты считала сроки. Ты знала, когда что было. Ты специально выждала, чтобы сказать мне. Месяц. Чтобы уже нельзя было... Чтобы срок был больше. Чтобы сложнее было отказаться.
— Тимур, я испугалась! Я осталась одна, он меня бросил, мне некуда идти, мне тридцать три года, у меня ничего нет!
— У тебя есть муж. Был.
Она вздрогнула. Слово «был» повисло в воздухе, как дым.
— Ты... хочешь развестись?
— Я думаю об этом.
— Тимур, пожалуйста. Пожалуйста, не надо. Я всё исправлю. Я буду... Я сделаю что угодно. Экспертизу — пожалуйста. Если хочешь — я сделаю. Если ребёнок окажется твоим...
— А если не окажется?
Она замолчала. На стене тикали часы. Кап-кап из крана. Фонарь за окном. Тишина, набитая до краёв.
— Тимур, я не могу одна.
— Это не моя проблема, Кать.
— Как ты можешь так говорить?
— А как ты могла так поступить?
Мы стояли по разные стороны кухни — она у стола, я у окна. Шесть квадратных метров, и каждый сантиметр между нами был заряжен, как провод под напряжением.
— Я тебя не выгоняю, — сказал я. — Сегодня. Не выгоняю.Квартира, моя, ипотека, моя, ты это знаешь. Но я не буду записывать на себя чужого ребёнка. И я не буду делать вид, что ничего не произошло. Это всё.
— Что значит «это всё»?
— Это значит, что я подам на развод. Спокойно, через суд. Без скандала. Юрист у меня есть. Квартиру ты не получишь — она была до брака, первоначальный мой, ипотека на мне. Ты можешь жить здесь, пока мы не разведёмся. Потом — нет.
— Тимур, я беременна!
— Не от меня.
Три слова. Как его три слова — «Это не ко мне». Круг замкнулся. Она получила обратно то, что услышала от него. Только от меня.
Катя опустилась на стул. Медленно. Как будто из неё выпустили воздух. Сидела, смотрела в стол. Пальцы теребили край скатерти — клеёнчатой, с рисунком вишен, я её терпеть не мог, но она выбрала и настояла.
— Ты жестокий, — сказала она. Тихо, почти без выражения.
— Нет, Кать. Я честный. Впервые за долгое время.
Я вышел из кухни. Прошёл в спальню. Открыл шкаф, достал спортивную сумку. Начал складывать вещи. Не все — только на первое время. Джинсы, пару рубашек, бельё, зарядка для телефона, бритва. Катя стояла в дверях и смотрела.
— Куда ты?
— К Лёхе. На пару дней. Пока голова прояснится.
— А потом?
— Потом — посмотрим.
— Тимур, — голос дрогнул. — Ты хоть раз... хоть раз задумался, почему я это сделала?
Я остановился. Рубашка в руках — синяя, рабочая, с логотипом ТЭЦ на кармане. Посмотрел на неё.
— Расскажи.
— Потому что ты — стена. Надёжная, крепкая, непробиваемая стена. Ты всё делаешь правильно. Платишь ипотеку, варишь кашу, меняешь лампочки. Ты — идеальный муж на бумаге. Но за четыре года ты ни разу... ни разу не сказал мне, что любишь. Ни разу не обнял просто так. Ни разу не спросил, как мне. Не «как дела» — а как мне.
— И это повод спать с чужим мужиком?
— Нет. Не повод. Но ты спросил «почему».
Я сложил рубашку в сумку. Молча. Она была в чём-то права. Не в том, что сделала, — но в том, что описала. Я — стена. Да. Я — сейф. Да. Я не говорю «люблю», потому что считаю, что любовь — это не слово, а действие. Я варю кашу — это любовь. Я плачу ипотеку — это любовь. Я встаю в шесть утра и еду на ТЭЦ — это любовь. А слова — это воздух. Сотрясение. Ничего.
Но она хотела воздуха. И нашла того, кто его давал.
Я застегнул сумку. Надел куртку. В кармане — чек из аптеки «Ромашка» и визитка юриста. Два клочка бумаги, и в них — всё.
— Катя, — сказал я от двери. — Я не злюсь на тебя.
Она подняла голову. Удивлённо.
— Правда. Не злюсь. Злость — это когда ещё надеешься. А я уже нет.
Вышел. Дверь закрыл тихо. Замок щёлкнул — мягко, как всегда. Подъезд, лестница, запах чужой еды и мокрых ковриков. На втором этаже кто-то смеялся за дверью — женский смех, звонкий, беззаботный. Я спустился вниз, вышел на улицу.
Ноябрьский воздух ударил в лицо — сырой, холодный, с привкусом дыма. Где-то далеко гудел поезд. Я дошёл до машины, бросил сумку на заднее сиденье. Сел за руль. Ключ в зажигание. «Калина» завелась с первого раза — первый раз за неделю.
Ехал к Лёхе, через весь город. Светофоры, перекрёстки, маршрутка номер семь тащилась впереди, я обогнал у поворота на Гагарина. Аптека «Ромашка» мелькнула справа — зелёный крест, горит в темноте, как маяк. Я не остановился.
Лёха ждал. Открыл дверь, посмотрел на меня, на сумку. Ничего не сказал. Отступил, впустил. Маленькая однушка на Кирова, пятый этаж, без лифта. Наташки не было — уехала к матери на выходные, Лёха сказал «удачно совпало». Я подумал, что не совпало — он её отправил. Специально. Чтобы мне было где приземлиться.
На кухне — бутылка водки и два гранёных стакана. Нарезка: хлеб, сало, огурцы солёные.
— Лёх, я не буду пить.
— Я тоже. Просто поставил. На всякий.
Мы сели. Я рассказал всё. Про чек, про сроки, про её признание, про «не с тобой». Лёха слушал, не перебивая. Лицо у него было серое, тяжёлое.Он крутил стакан в руках, пустой,, и стакан постукивал о стол, тихонько, ритмично.
Когда я закончил, он сказал:
— Я был неправ. Когда говорил не рубить. Прости, брат.
— Тебе не за что извиняться.
— Есть за что. Я тебе проецировал свою историю. А у тебя — другое. Совсем другое. Моя Наташка хотя бы... — он осёкся, махнул рукой. — Ладно. Не о ней сейчас.
— Лёх, — я посмотрел на него. — Ты знаешь, что Наташка тогда не на тренинг по вязанию ездила?
Он замер. Стакан перестал стучать. Тишина.
— Знаю, — сказал он наконец. — Конечно, знаю. Я не дурак, Тимурка. Просто... Я выбрал не знать. Понимаешь? Выбрал. Потому что без неё мне хуже, чем с ней. Даже с этим. Вот такой я. Не герой.
— Ты не трус. Ты — другой. У тебя свой расклад.
— А у тебя — свой.
— Да.
Мы помолчали. За окном шумела дорога, фары проезжающих машин мазали по потолку, как тогда, в нашей спальне, когда я лежал без сна.
— Ночуй, — сказал Лёха. — Диван разложу. Бельё чистое.
— Спасибо.
Он встал, пошёл за бельём. Остановился в дверях.
— Тимур. Ты правильно делаешь. Я бы так не смог. Но ты — правильно.
Я кивнул. Он ушёл.
Ночью я не спал. Лежал на Лёхином диване, под его одеялом, и слушал город за окном. У Лёхи окна на проспект, шумно, машины до поздна. Потолок незнакомый, трещин нет, зато в углу пятно от протечки, жёлтое, похожее на карту неизвестной страны.
Думал ли я о Кате? Да. Думал. Не с ненавистью. Скорее — с усталостью. Как думаешь о длинной дороге, которую наконец прошёл и понял, что она вела не туда. Четыре года. Ипотека. Каша по утрам. Шторы. Часы на стене. Скатерть с вишнями. Мелочи, из которых строилась жизнь, — и все они оказались декорацией. Красивой. Но декорацией.
Утром я встал в шесть. Привычка. Лёха ещё спал, храпел за стеной. Я тихо оделся, вышел на кухню. Сварил чай, нашёл в шкафу печенье «Юбилейное», съел три штуки. За окном — серое небо, низкое, давит. Типичный ноябрь.
Достал телефон. Двенадцать пропущенных от Кати. Три голосовых. Я не стал слушать. Не из жестокости. Из необходимости. Потому что если послушаю — размокну. Не потому что люблю. А потому что привычка сильнее любви. Четыре года — это не любовь. Это рефлекс. И рефлекс говорит: вернись, прости, забудь. А голова говорит: нет.
Я набрал юриста. Валерий Петрович ответил бодро, видимо, привык к ранним звонкам.
— Валерий Петрович, это Тимур. Мы вчера встречались.
— Помню, помню. Решили?
— Решил. Подаю на развод. И хочу провести генетическую экспертизу. После рождения. Чтобы не записали на меня.
— Понял. Приезжайте, оформим. У вас есть доказательства, что ребёнок может быть не ваш?
— Есть. Её письмо. Скриншот я сделал.
— Хорошо. Этого достаточно для начала. Приезжайте к двум.
Положил трубку. Допил чай. Помыл чашку. Поставил на сушилку. Вышел из кухни, заглянул к Лёхе — спит. Написал на листочке: «Лёх, спасибо. Ушёл по делам. Вечером заеду за вещами.»
Вышел на улицу. Утро, холодно, изо рта пар. Дошёл до «Калины», смахнул иней с лобового. Сел. Завёл. Печка загудела, тёплый воздух пошёл из щелей.
И вот тут, первый раз за две недели, я почувствовал что-то. Не радость. Не облегчение. Скорее — ясность. Как когда долго смотришь на мутное стекло, а потом кто-то протирает его тряпкой. И ты видишь. Не то, что хотел увидеть. Но — видишь.
Я достал из кармана чек из аптеки. Маленький, мятый, выцветший. Восемнадцатое сентября. Аптека «Ромашка». Фолиевая кислота, четыреста микрограмм. Сорок два рубля. Сорок два рубля — и моя семейная история закончилась.
Я сложил чек пополам. Положил в бардачок, рядом с документами на машину и полисом ОСАГО. Не знаю, зачем сохранил. Может, для суда. Может, для себя. Как напоминание. Что бывает, когда ты — стена, а человеку нужен не щит. Человеку нужен голос.
Я включил дворники — иней уже растаял, стекло мокрое. Выехал со двора. Светофор на Кирова горел красным, я остановился. Рядом — остановка, люди ждут маршрутку, жмутся друг к другу, зябнут. Обычные люди. Обычный день. Обычная жизнь.
Загорелся зелёный. Я тронулся. Впереди — дорога, прямая, длинная, мокрая после ночного дождя. Радио молчало — я не включил. Тишина. Гул мотора. Скрип дворников.
Ехал и дышал. Просто дышал.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!