Подмосковный поселок ещё спал. Спал теплым уютным предрассветным сном. Брезжил осенний рассвет. До восхода было около часа, вокруг застыли тишь и безмолвие.
И вот скрипнула железная калитка. Прикрыв за собой дверь щелчком замка, на улицу вышел рослый парень в красной куртке с капюшоном. Куртка была расстёгнута, за плечами – рюкзак, узкие джинсы, кудрявый чуб и белые кроссовки.
Чуть помедлив, он оглянулся на свой высокий дом. Казалось, смотрит с опаской. Не останавливаясь, он направился по тротуару мимо других домов вдоль по улице, ведущей к остановке.
Шел быстро, не оглядывался, был очень серьезен.
И тут вдруг услышал позади:
– Тём! Тё-о-ома! – звенел детский голос.
Парень оглянулся: торопливо спотыкаясь, перепрыгивая осенние лужи, за ним бежал его младший брат – мальчишка лет десяти.
Парень остановился, сердито свёл брови, подбросил тяжёлый рюкзак на спине. Понял – тайком смыться не удалось.
– Ромка, следишь, что ли? Шпион! Чего тебе не спится? – оглянулся вокруг.
Ромка в полосатых пижамных штанах, в домашних уже насквозь сырых шлепках, в наброшенной наспех куртке, задыхался от бега.
– Тём, ты уезжаешь, да? Ты в армию? Мамка же орать будет... Реветь, наверное.
– Чего ты-то орёшь? Тихо! Иди домой, простудишься. Только не буди там никого. Понял?
– Тём, – Ромка вцепился в его рукав, – Не уезжай. Ведь устроилось всё. Не надо тебе служить. Так зачем? Там же Чечня эта... А вдруг... Тём, пошли домой, а? А на следующий год поступишь, чего ты?
– Ром, вали, а то сейчас получишь, – раздражался старший брат, вырывал руку, отходил от юнца.
– А я Шуру разбужу, вмиг вернут! – топнул ногой и выкрикнул Ромка.
– Давай-давай. Такой ты брат, да? Такая братская у тебя солидарность!
– Дурак ты! А если убьют? Вон Анисимова уж..., – он не стал продолжать.
Старший шагнул к младшему брату, взял за узкие плечи, тряхнул.
– Послушай, Ром. Я бате обещал. Ты плохо это помнишь, а я – помню.
– И я помню папу, – упрямо буркнул Ромка.
– Ну так вот. Я обещал ему, понимаешь.
– Что обещал?
– Ты не помнишь вот, а я помню: его когда 23-го февраля поздравляли, он всегда глаза опускал. Не служил он. Сердце ж у него с детства ... почему и умер рано. Говорил он, что не имеет к этому празднику никакого отношения. А его весь коллектив педагогический поздравлял – двое же их всего было мужчин в школе.
И вот один раз посмотрел на меня, я тоже там в школе был, и вроде как стыдно ему, что поздравляют, что сын видит. А я и пообещал: говорю
"Твой, пап, праздник, твой. Я за тебя отслужу и Ромка. Мы отслужим."
И после этого он никогда, слышишь, ни разу больше не говорил, что это праздник не его. На меня так посмотрит... А однажды сказал даже кому-то: "За меня сыновья отслужат!"
– Но ведь... Это давно было, Тём. Папы уж нету.
– Нету, – Артём опустил Ромкины плечи, – Нету. А обещание осталось. Я же здоровый, Ром. Сам знаешь – гири таскаю. Так почему... Потому что мама – предпринимательница? Потому что деньги у нас есть?
– Но она же сделала справку. Зря что ли деньги отдала?
– Ты успокой ее, ладно? Поговори там... И Шурику скажи, чтоб не дёргался. Сегодня не уеду, так завтра уеду. Не удержат его бойцы меня, всё равно не удержат.
– Он же тоже за тебя переживает, – опустил глаза Ромка.
Шурик был их общим отчимом, но Ромка отца родного помнил плохо, Шурика любил, как батю.
– Переживает. Только странно как-то переживает. Ладно, ты ступай, холодно же, – Артем посмотрел в глаза брату – синие, как у мамы, полные слез, глянул на всю ещё нескладную его худую фигуру и сказал примирительно, – Надо мне, понимаешь? Я жить дальше не смогу, если обещание отцу не выполню. Оно настоящее было – первое мое мужское обещание.
– А ты куда сейчас? – шмыгал носом Ромка.
– В военкомат. Отправляют сегодня. В час уже отъезд. Ждут меня. Иди, Ром. И будь человеком – не выдавай.
Артем повернулся и зашагал крупно и быстро. Потом заторопился ещё больше, побежал вдоль притихшей улицы по осенней хрустящей подмерзшей уже листве. И казалось ему, что все окна смотрят вслед.
Хоть и не оглядывался он, но знал, что Ромка стоит там, на том же месте и сквозь слезы смотрит ему вслед.
Прав он – мать реветь будет. Но не с утра. Сначала решит, что уехал он к Митьке за билетами для подготовки. Так он ей вчера сказал. Только вот Ромка и догадался.
Артёму жаль было мать, но убедить ее он так и не смог. Как только не добрал он баллы в МГИМО, начала она хлопотать, искать пути – отмазать сына от службы. Даже не спросив его мнения.
Прилетела однажды – счастливая.
– Завтра в клинику едем. Нашла врача и деньги, – вздохнула, – О-го-го, какие немалые. Но зато надёжно. Признают тебя негодным.
– Мам, зачем? Я в армию пойду.
И тут у нее началась истерика со слезами. Недавно погиб сын подруги, она была на похоронах, видела горе матери. Она бегала по комнате, плакала, трясла кулаками, хватала его за одежду, кричала ...
Тёмка молчал, успокаивал, как мог. Было понятно – переубедить ее невозможно. Она удачно прокрутилась и теперь владела несколькими небольшими заправками. Деньги были. Да и отчим был на ее стороне. Он, конечно, служил. Работал в охранной системе, охранял и бизнес матери.
Ее мечта о поступлении сына в МГИМО не сбылась, не хватило Темке полбалла. А в армию сына отправлять она не желала совсем.
Артем шел и размышлял. Ладно, как только будет он для ее уже недоступен, обязательно позвонит, успокоит. Она простит его. Мать ведь...
Жаль вот только, что не проводит его Алёнка. Решилось все вчера, очень быстро. Он сам пришел в военкомат, успел пройти медкомиссию, и ему дали ночь на сборы.
Сегодня в час дня их команду уже забирают поездом, а за утро ему ещё надо оформить документы. Аленка живёт в Москве, далеко, позвонить ей уже не будет возможности.
Сзади донёсся звук машины. Повезло – знакомый подбросил почти до самого районного военкомата.
Ему он тоже не говорил, куда собрался.
***
В военкомате он как-то отстранился. Больше молчал, с ребятами не знакомился. Только один высокий худой пацан в заячьей шапке вел себя также. С ним и познакомились.
– Макс.
– Артём, – протянули друг другу руки и опять замолчали.
Их построили, на автобусах повезли на вокзал. И как-то не сговариваясь, держались они теперь вместе.
Все тут были разные – одеты по гражданке. Только стриженные налысо. Артем пожалел, что надел именно эту куртку – в красном был он тут один. Триста призывников выгрузились на железнодорожном вокзале.
Там им вручили сухпай, но велели без команды не открывать, доедать домашнее, чтоб не испортилось.
Артем прихватил лишь пачку печенья. Ничего домашнего с собой у него не было.
– У тебя как со жратвой? – спросил Макса.
– Никак. Я уж три дня в военкомате. Были пироги бабкины, но уж нет. А ей далеко... Старая.
– А я че-то не подумал. Ладно, разберемся...
На вокзале им бродить не дали, стояли в ожидании поезда в строю. Родственники толпились поодаль. Их было не так уж и много.
Призывникам говорили напутственные речи. Артем не слушал, думал то об Аленке, то о матери. Жаль, что так приходится уезжать.
А потом дали команду – разрешение на прощание. Друзья и родители бросились обнимать своих молодых бойцов. Артем и Макс остались стоять, где стояли.
– Куришь? – спросил Макс, они присели на корточки.
– Не-а...
– Вот и я – не курю. У меня бабка одна. Не приедет. А твои где?
– А мои не знают, – ответил Артем.
– Как не знают?
– Так. Мать отмазала, а я сам в военкомат пришел. Я бате обещал. Он умер пять лет назад.
– Ясно, – грустно кивнул Макс.
Они оба присели на корточки, смотрели на окружающих, на вокзальную суету.
Цвет времени был серым. Шел снег с дождем, по перрону сквозил холодный ветер. У вокзала бойко шла торговля, у входа сидел мужик без ног с протянутой рукой. Вокзал был холодным и отстраненным от своих будущих защитников.
Артем уже успел подумать: а не зря ли он это делает? Лежал бы сейчас на своем втором этаже под теплым одеялом с детективом в руках, бездельничал. Он посмотрел на Макса – худая шея того была голой, лысую голову прикрывала старая заячья шапка-ушанка. Сейчас она была похожа на мокрую крысу.
Он бы мог не служить. А Макс вот не мог. У него одна бабка старая. Его некому отмазать. Вот и получается, что этот угловатый пацан защищал бы его и его близких.
Защитник... Артем даже усмехнулся от этой мысли.
Ну, какие они все тут защитники? Вон один пацан вообще – метр с кепкой. А у того вон, в шубе – лишний вес, на него и форма-то не налезет. А вон тот, в куртке с оранжевым лампасами, уже пьяный. Вроде шмонали их, но спрятал же где-то... Боец ... А этот смазливый плачет вместе с матерью своей, никак не уймется.
И тут Артем ясно услышал голос Аленки, надрывный и панический.
– Тёма! Артём! Артём!
Он посмотрел в сторону вокзала. Аленка в темно-зеленом пальто с большой сумкой в руках, стояла на перроне, вертела головой – искала его. И как только поднялся он на ноги – увидела, бегом рванула к нему, бросила сумку по пути, упала на грудь.
– Тёма! Успели! Тёма!
– Ален, ты как узнала? – он не ожидал, растерялся.
– Ой, лысый какой! – стащила с него шапку, провела рукой по лысине, – Ромка твой ... он мне позвонил утром. Сказал, что в час примерно уезжаешь. И я... Ой, вот! – она подвинула к его ногам сумку, – Это еда. Там много всего, мы на рынок заехали.
– Мы?
– Да. Я б сама не успела, – она оглянулась.
Артем посмотрел туда, на стоянку. В открытой дверце своего джипа, опершись на нее, стоял отчим Шура, лицо грустное, но спокойное, он махнул ему рукой.
– Отчим твой сказал, что прощаний не любит, не пошел сюда. Велел передать, что гордится тобой. А я... а я... Я не понимаю. Тём, ну, зачем ты ...?
Уже последовала команда строиться.
– Отслужу и вернусь, Ален. Нормально все будет. Ты передай ему, чтоб маму успокоил, ладно?
– Тёмка! – Алена бросилась на шею, – Я ждать буду, слышишь? Сколько хочешь, ждать буду! Ты только вернись, – посмотрела ему в глаза, – И пиши, ладно? Пиши мне...
И смотрела она на него так...так смотрела!
Глаза ее зелёные, взгляд этот он потом все время будет вспоминать. И перед тем, как проваливаться в сон, и на учениях, и там, где будет особенно жёстко.
Она гордится им. Неважно, что говорит, но глаза кричат – гордится.
Вот и отчим гордится тоже. И мать обязательно будет гордиться. Переплачет, поругает и будет...
Их погрузили в поезд, закончилась суета распределения. Он махнул Алёне в окно. Поезд тронулся, она шла по перрону за вагоном, а ему хотелось, чтоб уже пропала она из зоны видимости – так тяжко было на нее смотреть.
Все примолкли, остывали от горячих минут прощания и выглядели несколько растерянными. Делать-то что дальше?
Однако подошёл крепкий прапорщик и без лишних слов распорядился:
– Руки с мылом – тщательно! Едим свое! Сухпай не вскрывать! На все – полтора часа. Далее – заправка постелей и отбой.
Он прошел по вагону, повторил это несколько раз, и сразу стало спокойней. Понятно – теперь жизнь по команде.
Макс сидел рядом с ним. Верхнее и нижнее место у них. Вымыли руки, сходили в туалет, раскрыли сумку, принесенную Алёной.
– Ого! Да тут вагон накормить можно, – вытаращил глаза Макс.
– Сейчас, – Артем доставал и выкладывал все на стол: пирожки и булки, растворимая лапша, несколько палок колбасы, сыр, консервы, соки, фрукты и конфеты ...
Сейчас такого не купишь в магазине. Это уж, наверное, отчим постарался – свой он человек на местном рынке.
Они наелись, напились чаю с конфетами. Пацаны болтали. Тёмке болтать не хотелось.
Макс достал конверт, уже строчил письмо бабушке – обещал ей написать с дороги.
Артем сам вызвался спать на верхней полке, забрался туда, лежал, смотрел в окно. Там шел косой снег, землю заметала зима. Мелькали поседевшие леса, поля, черные ещё полосы дорог.
Их везли на службу Родине. Куда? Пока не ясно. Но Артем отчего-то был уверен, что все они, какими бы ни были тут, на гражданке, станут настоящими солдатами. Пройдет время и станут...
Интересно, что из них получится? Кто из них получится?
Он вспоминал отца. Его виноватый взгляд, когда поздравляли его с мужским, казалось бы, праздником.
– Я ведь не служил. Это не мой праздник, – пожимал он плечами.
Отец был сердечником.
– Мы с Ромкой отслужим и за тебя, пап, – обещал Артем.
И теперь в косых струнах летящего снега он видел лицо отца.
"Видишь, пап. Уже еду ..."
Уснул Артём спокойно. В полной уверенности, что сделал всё правильно.
***
С праздником, дорогие наши защитники!
Благодарю за службу!
Друзья, делитесь ссылкой на рассказы о защитниках в этот день: