Стакан ударился о стену и разлетелся. Мелкие осколки по полу, по плинтусу, один долетел до моего ботинка. Я не дёрнулся. Стоял в дверном проёме кухни, держал в руке телефон с открытой перепиской и смотрел, как Катя хватает со стола второй стакан. Не бросила. Сжала двумя руками, костяшки побелели, поставила обратно. Тяжело дышала, глаза бешеные, мокрые.
За стеной заплакал Тёмка. Три года, он всегда просыпается от громких звуков. Я слышал, как он зовёт маму. Тонкий голосок, испуганный.
— Иди к ребёнку, — сказал я.
— Не указывай мне!
— Ребёнок плачет. Иди.
Она выбежала из кухни, толкнув меня плечом. Я остался стоять среди осколков, с телефоном в руке, и слушал, как она в комнате говорит Тёмке: «Тише, тише, мама здесь, всё хорошо». Голос ласковый, тёплый. Минуту назад этот же голос кричал на меня такие слова, которые я повторять не буду. А сейчас поёт колыбельную.
Знаешь, вот это меня всегда поражало в женщинах. Переключатель. Раз, и другой человек. Я так не умею. Я если внутри горит, то горит везде, на кухне, в комнате, на улице. Не тушится по кнопке. Но я научился не показывать. Это разные вещи: не чувствовать и не показывать. Я чувствую всё. Просто держу.
Ладно. По порядку. А то я начал с конца, как плохой монтажник, который сначала люстру вешает, а потом провода тянет.
Меня зовут Андрей. Тридцать девять лет, электрик. Не тот, который лампочки меняет в подъезде, а нормальный, промышленный. Щиты, разводки, автоматика, всё серьёзное. Работаю на себя, бригада четыре человека, объекты по всей области. Дома бываю не каждый вечер, иногда уезжаю на два-три дня, если объект далеко. Руки в мозолях, на правой шрам от дуги, давняя история, по молодости поймал короткое замыкание. Обошлось, только шрам и урок на всю жизнь: не лезь, пока не проверил. Хороший урок. Жаль, я его только к проводам применял, а не к людям.
Катя. Катерина Сергеевна. Тридцать шесть. Красивая. Не модельная, а по-настоящему красивая. Тёмные волосы, серые глаза, родинка на шее, улыбка такая, что хочется сделать что-нибудь дурацкое, лишь бы увидеть. Познакомились в электричке, девять лет назад. Я ехал с объекта, грязный, уставший, рюкзак с инструментом, сел напротив неё. Она читала книжку, какой-то роман, я не запомнил. Подняла глаза, посмотрела на меня, я сказал: «Простите, что грязный». Она засмеялась: «А мне нравятся мужчины, которые работают руками». Вот так и началось.
Девять лет, сын Артём, три года, квартира двушка на окраине, кредит, машина, быт. Жизнь как жизнь. Не идеальная, но настоящая. Я так думал. До того четверга.
Четверг, середина ноября. Я вернулся с объекта раньше, чем планировал. Заказчик перенёс приёмку на понедельник, смысла торчать на площадке не было. Ребята остались доделывать мелочь, а я поехал домой. Позвонил Кате, сказал, буду к обеду. Она ответила: «Ой, я на работе до пяти, а Тёмка в садике. Ключи у тебя есть?» Есть, конечно.
Приехал, зашёл в квартиру. Тихо, пусто, пахнет Катиными духами. Она их много не льёт, но запах стоит, цветочный, сладковатый. Бросил рюкзак, пошёл в душ. Горячая вода, мыло, усталость стекает вместе с пылью. Хорошо.
Вышел, завернулся в полотенце, сел на кровать. И тут увидел. На тумбочке, на Катиной стороне, лежал планшет. Экран не погас, она забыла, видимо, заряжала и оставила включённым. Мессенджер открыт. Я не собирался смотреть. Честно. Я не из тех, кто проверяет. Девять лет ни разу не лез. Но экран горел, и первое сообщение было крупным шрифтом, и я прочитал его непроизвольно, как читаешь рекламу на автобусе, не хочешь, а глаз цепляется.
«Малыш, вчера было невероятно. Жду пятницу. Твой М.»
Твой М. С точкой. Аккуратный такой, с точкой.
Я сидел на кровати, мокрый после душа, и смотрел на этот экран. Капли с волос падали на колено, щекотали. Где-то у соседей работал телевизор, бубнил новости. За окном сигналила машина. А я сидел и перечитывал. «Малыш». «Невероятно». «Жду пятницу». «Твой М.»
Можно было закрыть. Положить планшет как лежал, одеться, выйти, сделать вид. Можно. Но я электрик. Я двадцать лет нахожу обрывы в цепях. Когда видишь оголённый провод, ты не проходишь мимо. Либо обесточишь, либо рванёт.
Я взял планшет. Пролистал переписку вверх.
Два месяца. Шестьдесят три дня, если точно. Первое сообщение, от середины сентября: «Было приятно познакомиться, Катя. Максим». Она ответила: «Мне тоже. Давай как-нибудь кофе?» И понеслось. Кофе. Обеды. «Скучаю». «Думаю о тебе». Фотографии. Не те, нет, обычные, лица, улыбки, кафешки. Но тон. Тон менялся от вежливого к тёплому, от тёплого к интимному. «Малыш» появился три недели назад. И «невероятно» появилось вчера.
Вчера. Когда я был на объекте, в ста двадцати километрах от дома, тянул кабель по подвалу, обдирал руки об арматуру. Вчера, когда она сказала по телефону: «Тёмку заберу из сада попозже, у нас на работе аврал». Аврал. Невероятный, видимо.
Я читал и делал то, что умею: фиксировал. Скриншоты. Один за другим. Методично, как маркирую провода на щите. Синий, красный, жёлтый. Дата, время, текст. Сохранил на свой телефон. Двадцать четыре скриншота. Потом положил планшет обратно. Ровно так, как лежал. Экраном вверх, зарядка подключена.
Оделся. Сел на кухне. Налил воды. Пил медленно. Думал.
Знаешь, что странно? Я не чувствовал ярости. Не чувствовал той бешеной, красной, слепой злости, которую показывают в кино, когда мужик узнаёт про измену. Нет. Было другое. Холод. Как будто внутри выключили отопление. Батареи остыли, трубы пустые, и ты сидишь в квартире, которая медленно промерзает.
Мой отец, когда узнал про мать... Ладно, это другая история. Не сейчас. Потом, может. Если дойдём.
Я сидел на кухне и думал, что мне делать. Вариантов было три. Первый: промолчать, сделать вид, понаблюдать, собрать ещё доказательств. Второй: позвонить ей сейчас и сказать всё по телефону. Третий: дождаться вечера, посмотреть в глаза и спросить.
Выбрал третий. Потому что по телефону это не разговор. Это трусость. А промолчать, это не моё. Я не умею жить с враньём, как не умею жить с плохой проводкой. Знаю, что где-то коротит, и буду ходить, пока не найду. Иначе рванёт. А когда рвёт неконтролируемо, бывает пожар.
До вечера надо было чем-то занять руки. Поехал в гараж. У меня там верстак, инструмент, запчасти. Иногда беру халтуру, ремонтирую электроприборы знакомым. Перебрал движок от стиральной машины, заменил подшипник, проверил обмотку. Руки делали, голова работала. Параллельно, как два контура.
Серый, мой бригадир, позвонил в три.
— Андрюх, мы тут закончили разводку на втором этаже. Завтра начинаем третий?
— Да. Без меня справитесь?
— А ты?
— Мне завтра надо в городе быть. По личным делам.
— Понял. Не вопрос. Слушай, ты нормально? Голос у тебя какой-то...
— Нормально, Серый. Работайте.
— Лады.
Вот за что я ценю мужиков из бригады. Спросил, услышал «нормально», отстал. Не как баба, которая после «нормально» начинает копать: «А точно нормально? А что случилось? А давай поговорим?» Нет. Нормально значит нормально. Точка.
Хотя нет. Не нормально. Совсем не нормально. Но это моё.
Забрал Тёмку из сада в пять. Он выбежал, обнял мои ноги, запрокинул голову.
— Папа плиехал!
— Приехал, Тёмыч. Поехали домой?
— А мозенку купим?
— Мороженку? Ноябрь, сынок. Холодно.
— Ну пааап...
— Ладно. Одну. Маленькую.
Он визжал от радости. Три года, мир простой: есть мороженое, хорошо, нет мороженого, плохо. Папа приехал, отлично. Всё остальное неважно. Я завидовал ему в тот момент. По-настоящему завидовал.
Ехали домой, Тёмка жевал мороженое на заднем сиденье, перемазался с ног до головы. Я смотрел на него в зеркало и думал: вот ради тебя можно было бы промолчать. Закрыть глаза, проглотить, жить дальше. Ради тебя, мелкий. Но потом подумал: а какой пример я тебе подам? Что мужик терпит? Что мужик делает вид? Что мужик знает и молчит, потому что боится? Нет, Тёмыч. Не такой у тебя отец.
Катя пришла в семь. Я слышал, как открылась дверь, как она скинула сапоги, как прошуршала курткой по вешалке. Звякнули ключи в миске на тумбочке. Привычные звуки, ритуал, девять лет одни и те же. Я знал каждый по отдельности, как знаю звук каждого автомата в щитке.
Она заглянула на кухню. Я сидел за столом, перед мной чай, остывший, я его не пил.
— О, ты уже дома! Тёмку забрал?
— Забрал. Спит.
— Уже? Рано.
— Набегался в саду.
Она улыбнулась. Обычная улыбка, ничего особенного. Домашняя. Открыла холодильник, достала контейнер с едой.
— Будешь ужинать?
— Нет.
— Ты какой-то... Не заболел?
— Нет. Сядь, Кать.
Она посмотрела на меня. Внимательно. Я видел, как в её глазах промелькнуло что-то. Не страх, нет. Настороженность. Как у кошки, которая услышала непривычный звук. Уши дёрнулись, тело подобралось.
— Что случилось?
— Сядь.
Она села напротив. Медленно. Контейнер поставила на стол, не открыла. Руки на коленях.
— Андрей, ты меня пугаешь.
— Не хочу пугать. Хочу поговорить.
— О чём?
Я достал телефон. Открыл галерею. Положил на стол между нами, экраном к ней. Первый скриншот. «Малыш, вчера было невероятно. Жду пятницу. Твой М.»
Она посмотрела на экран. И я увидел. Вот тот момент, который не подделаешь. Когда человек видит то, к чему не готов. Лицо на долю секунды становится голым. Без маски, без защиты. Чистый страх.
Потом маска вернулась. Быстро, как автомат выбивает при перегрузке. Щёлк, и лицо другое.
— Что это?
— Ты знаешь, что это.
— Откуда у тебя...
— Планшет. Ты оставила открытым.
Она побледнела. Не как в книжках пишут, а реально, физически. Кровь отлила от лица, губы стали серыми. Я такое видел один раз, когда парня на объекте током дёрнуло. Вот точно так же. Серое лицо, широкие глаза.
— Листай, — сказал я. — Там двадцать четыре штуки. Два месяца. Вся история, от «приятно познакомиться» до «невероятно».
— Ты рылся в моём планшете?!
— Он лежал открытым. Я прочитал одно сообщение. Потом остальные.
— Ты не имел права!
— А ты имела право?
Вот тут она схватила стакан. Тот, первый. И швырнула. Не в меня. В стену. Он взорвался осколками, брызги воды по обоям, по полу. И заплакал Тёмка.
Вот так мы вернулись к началу. К осколкам на полу и детскому плачу за стеной.
Она ушла к Тёмке. Я стоял на кухне, среди стекла, и ждал. Не убирал. Не двигался. Ждал, когда она вернётся. Потому что разговор не закончен. Он даже не начался по-настоящему.
Тёмка затих минут через пять. Она его укачала, наверное, или просто рядом полежала, он быстро засыпает, когда мама близко. Потом я услышал её шаги в коридоре. Она остановилась перед кухней. Стояла, не заходя. Я видел её тень на полу.
— Заходи.
Она вошла. Глаза красные, но не заплаканные. Злые. Вот это меня... не удивило, нет. Но царапнуло. Не виноватые, не испуганные. Злые. Как будто это я виноват. Как будто это я полез в чужой планшет, а не она в чужую постель.
— Убери стекло, — сказал я. — Тёмка утром встанет босиком.
— Сам убери.
— Не я бросал.
Она стиснула зубы. Но взяла веник. Стала подметать, резко, зло, веник скрёб по полу, осколки звенели. Я отодвинулся, дал ей место. Она замела всё в совок, высыпала в ведро. Поставила веник в угол. Повернулась.
— Ну и что теперь?
— Теперь ты мне расскажешь.
— Что рассказывать? Ты всё прочитал.
— Я прочитал переписку. Я хочу услышать от тебя.
— Зачем? Чтобы потом мне же в лицо тыкать?
— Чтобы понять.
Она села. Не за стол, на подоконник. Ноги поджала, обхватила колени. Маленькая стала, как девчонка. Свет от фонаря за окном падал ей на спину, лицо в тени. Я видел только контур и блеск глаз.
— Его зовут Максим. Он из другого отдела. Мы... Андрей, мне плохо было.
— Тебе плохо было.
— Да! Тебе легко говорить, ты уезжаешь на неделю, у тебя работа, мужики, бригада. А я тут одна с ребёнком, с этой квартирой, с этим... бытом. Каждый день одно и то же. Садик, работа, готовка, уборка, ночью Тёмка просыпается, утром всё сначала. И ты приезжаешь, ешь, спишь, уезжаешь. Всё.
— И поэтому Максим.
— Не поэтому! Не... Блин, ты не понимаешь.
— Объясни.
— Он просто... Он видел меня. Не маму Тёмки, не жену электрика. Меня. Катю.
Жену электрика. Вот это она зря. Вот это было лишнее. Я почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Не ярость. Обида. Глубокая, тяжёлая, как кабель, который тянешь через подвал, и он цепляется за каждый угол.
— Жену электрика, — повторил я. — Понятно.
— Я не это имела в виду!
— Именно это. Но ладно. Продолжай.
Она закрыла лицо руками. Посидела так. Потом убрала руки, посмотрела на меня.
— Мы встречались. Обеды, кофе. Потом... один раз. Один. И мне стало так гадко потом, что я неделю не могла есть.
— Вчера.
— Что?
— «Вчера было невероятно». Это не один раз, Кать.
Она зажмурилась. Сильно, как ребёнок, который думает, что если закрыть глаза, мир исчезнет.
— Два раза. Вчера второй.
— За два месяца два раза.
— Да.
— И между ними ты готовила мне ужин, стирала мои рубашки, спала в одной кровати. И звонила мне на объект, говорила «люблю, скучаю». Два месяца.
— Андрей, я правда скучала...
— По кому?
Тишина. За окном проехала машина, фары мазнули по потолку. На холодильнике гудел моторчик, тихий, ровный.
— По тебе, — сказала она. — Я знаю, звучит как бред. Но я скучала по тебе. По нормальному тебе. По тому, который приезжал и обнимал с порога. Который... Андрей, ты когда последний раз меня обнимал?
— Не переводи.
— Я не перевожу! Я объясняю!
— Объясняешь, почему переспала с другим? Одиночеством? Бытом? Тем, что я работаю, чтобы у вас с Тёмкой было всё?
— У нас есть всё, кроме тебя!
Она крикнула это. Громко, звонко, голос ударился о стены. Я замер. За стеной Тёмка заворочался, но не заплакал. Уснул крепко. Слава богу.
— Тише, — сказал я.
— Не буду тише! Ты хочешь правду, вот она! Ты — призрак в этом доме, Андрей! Ты приезжаешь, ты здесь физически, а на самом деле ты на своих объектах, в своих щитках и кабелях! Я разговариваю с тобой, а ты киваешь и думаешь про автоматику на третьем этаже!
— Это неправда.
— Правда! Спроси у кого хочешь! У мамы своей спроси, она тоже видит!
Мою маму не надо трогать. Мама тут ни при чём. Но я промолчал. Потому что если начну отвечать на каждый выпад, мы скатимся в ту яму, из которой не выбираются. В ту бесконечную карусель обвинений, где каждый кидает в другого всё, что накопилось за годы, и в конце оба грязные и разбитые, а толку ноль.
— Кать, — я сказал это спокойно. Очень спокойно. Как говорю заказчику, который пытается схалтурить: ровно, без эмоций, по факту. — Я слышу тебя. Мне не хватало. Тебе было одиноко. Я работал много, был мало. Допустим. Всё так. Но ты не пришла ко мне и не сказала: Андрей, мне плохо. Ты пошла к Максиму. Это выбор. Твой выбор. И теперь последствия тоже твои.
— Какие последствия?
— Я подаю на развод.
Второй стакан полетел. Но на этот раз не в стену. На пол. Она столкнула его со стола, он упал и покатился, не разбился, пластиковый оказался. Подпрыгнул, остановился у моей ноги. Я посмотрел на него. Потом на неё.
— Бросай, что хочешь. Решение принято.
— Ты не можешь!
— Могу. Имею полное право.
— А Тёмка?! Ты думаешь о Тёмке?!
— Только о нём и думаю. С утра. Пока ты на работе в обеды встречалась с Максимом, я думал о Тёмке.
Это было жёстко. Я знал, что жёстко. Но я не собирался играть в благородство. Не сейчас. Не после «жены электрика» и «невероятно».
Она сползла с подоконника. Стояла посреди кухни, босая на холодном полу, волосы растрепались, тушь потекла. Красивая женщина, которая только что разбила стакан о стену и признала, что спала с другим мужчиной. Семейная драма во всей красе. Если бы кто-то смотрел со стороны, сказал бы: классика, как в кино. Только это не кино. Это моя кухня, мой пол, мои осколки.
— Андрей, — она подошла ближе. Голос изменился. Стал тихим, просительным. — Давай не сейчас. Давай завтра. Ты злой, я... Давай утром, на свежую голову.
— Я не злой. Посмотри на меня. Я спокоен.
— Вот именно! Ты спокоен, и это ненормально! Нормальный мужик бы орал, бил, я не знаю...
— Мой отец так делал. Орал и бил. Знаешь, чем кончилось?
Она осеклась. Про моего отца она знала. Не всё, но достаточно. Знала, что он бил мать. Знала, что я в четырнадцать встал между ними и получил по лицу. Знала, что мать ушла, а он спился и умер в пятьдесят два, один, в пустой квартире. Знала, и всё равно сказала «нормальный мужик бы орал». Ну и ну.
— Ладно, — она села обратно за стол. Обессиленно, как будто из неё выдернули провод. — Ладно. Давай... Давай я расскажу всё. С начала. Нормально, без крика.
— Давай.
Она начала рассказывать. Тихо, монотонно, как диктофонную запись прокручивает. Корпоратив в сентябре, куда я не пошёл, потому что был на объекте в Рязани. Новый сотрудник, Максим, PR-отдел. Весёлый, лёгкий, с шутками. Они сели рядом, он шутил, она смеялась. Обменялись контактами, рабочая переписка перешла в нерабочую. Кофе после обеда, раз в неделю, потом два. Он говорил ей, что она красивая. Что у неё потрясающие глаза. Что она заслуживает большего.
— Большего, чем что? — спросил я.
— Чем это, — она обвела рукой кухню. — Не квартиру. Жизнь. Рутину.
— Понятно. Он тебе рассказал, что ты заслуживаешь большего, и ты поверила.
— Андрей, не надо так.
— Как? Я констатирую. Незнакомый мужик сказал тебе то, что ты хотела услышать, и ты повелась.
— Это было не так!
— А как?
— Он... слушал. Я рассказывала про нашу жизнь, про то, что мы не разговариваем, что ты вечно на объектах, что Тёмка тебя почти не видит. Он слушал и сочувствовал.
— Сочувствовал. А потом утешил. Физически.
Она вздрогнула. Как от пощёчины.
— Грубо.
— А как надо? Мягко? Мне мягко сказать, что моя жена два месяца врала мне в лицо и спала с коллегой? Мягонько так, деликатно? Извини, Кать, не умею. Электрики народ прямой.
— Хватит прятаться за профессию!
— Хватит прятаться за одиночество!
Мы смотрели друг на друга через стол. Между нами мой телефон с открытыми скриншотами. Двадцать четыре штуки. Два месяца. Шестьдесят три дня вранья.
Она первая отвела глаза. Посмотрела в окно. Фонарь горел жёлтым, выхватывал кусок двора, лавочку, припаркованные машины. Обычный вид. Обычная жизнь. Которая час назад перестала быть обычной.
— Что ты хочешь от меня? — спросила она. — Чтобы я на коленях ползала? Просила прощения? Что?
— Я ничего от тебя не хочу. Я уже решил.
— Развод.
— Да.
— И Тёмка?
— Тёмка... — я замолчал. Вот здесь было больно. По-настоящему. Всё остальное терпимо: враньё, измена, стаканы об стену. Это взрослые игры, взрослые дела. А Тёмка... Тёмка не играет. Тёмке три года, и у него мороженое на щеке и «папа плиехал».
— Тёмка, — повторил я. — Я буду забирать его. Каждую неделю. Больше, если получится. Алименты, всё, как положено. Квартиру оставлю вам. Но, Кать, я не буду жить здесь. Не смогу. Я каждый раз буду смотреть на эту кухню и думать, что ты сидела тут, писала ему и улыбалась. А потом встала, помыла чашку и легла ко мне. Не смогу.
— Андрей...
— Нет. Вот сейчас не надо «Андрей» с таким голосом. Не надо тихим, ласковым, виноватым. Ты этим голосом ему говорила. Со мной, пожалуйста, нормальным.
Она отшатнулась. Как будто я ударил. Не ударил, нет. Словом. Точным, тяжёлым. Как кувалда по стене, когда сносишь перегородку. Один удар, и трещина до потолка.
Она встала. Ушла в ванную. Я слышал, как льётся вода. Долго, минут десять. Умывалась, наверное. Или плакала, а воду включила, чтобы я не слышал. Раньше она так не делала. Раньше, если плакала, плакала при мне. Потому что знала, что я подойду и обниму. А теперь спряталась за дверью и шумом воды.
Я сидел на кухне и смотрел на свои руки. Мозоли, ссадины, шрам от дуги. Рабочие руки. Руки, которые кормят семью. Руки электрика, жену которого не устраивала рутина. Я вспомнил, как на прошлой неделе Тёмка сидел у меня на плечах и хлопал ладошками мне по голове: «Папа лошадка! Иго-го!» И Катя смеялась, снимала на телефон. На тот самый телефон, в котором Максим. С точкой.
Она вернулась. Лицо мокрое, глаза прозрачные, без туши. Без маски. Так она выглядела утром, когда просыпалась. Настоящая. Или та, которую я считал настоящей.
— Ты не простишь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
— Нет.
— Даже если я всё прекращу. Уволюсь. Сменю работу. Что угодно.
— Кать, дело не в нём. Дело в том, что ты смогла. Два месяца. Шестьдесят три дня, я посчитал. Каждый день ты просыпалась, целовала Тёмку, звонила мне, говорила «люблю», шла на работу и встречалась с ним. Шестьдесят три раза выбирала не сказать мне правду. Это не ошибка, Кать. Ошибка — это один раз, по дурости, по пьяни, по слабости. А шестьдесят три дня — это решение. Ежедневное, осознанное.
Она молчала. Я видел, как слова доходят. Медленно, как ток по длинному проводу. Сопротивление, потери, но доходит. До конца.
— Я не хочу развода, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Я хочу, чтобы мы попробовали.
— Я не могу, Кать.
— Не можешь или не хочешь?
— Какая разница?
Она подошла ко мне. Близко. Положила руки мне на плечи. Тёплые ладони через ткань футболки. Привычный жест, тысячу раз, после работы, перед сном, просто так. Я не отстранился. Но и не откликнулся. Стоял, как столб, к которому крепят провода: стоит, держит, но не чувствует.
— Андрей. Посмотри на меня.
Я посмотрел. Серые глаза, родинка на шее, ресницы мокрые. Красивая. Чужая.
— Я люблю тебя, — сказала она. — Я знаю, что сейчас это ничего не значит. Но я люблю тебя. Я натворила ужасных вещей, и мне нет оправдания. Но я тебя люблю.
Я аккуратно снял её руки с моих плеч. Опустил. Не грубо. Просто убрал. Как убираешь инструмент после смены. Положил на место, закрыл ящик.
— Спокойной ночи, Кать.
— Ты куда?
— На диван. Завтра поговорим про детали.
— Какие детали?
— Юридические.
Я вышел из кухни. Прошёл мимо Тёмкиной комнаты, остановился. Приоткрыл дверь. Он спал, раскинувшись звёздочкой, одеяло сбилось, ноги торчат. Машинка-грузовик в руке, он с ней засыпает каждый вечер. Я подошёл, укрыл его, поправил подушку. Он пробормотал что-то, не проснувшись. Я постоял рядом, положил руку ему на макушку. Тёплый. Маленький. Мой.
Пошёл в гостиную. Лёг на диван, который давно продавлен и скрипит. Собирался поменять, всё руки не доходили. Натянул плед. Лежал. Смотрел в потолок. За стеной, на кухне, тихо. Катя то ли ушла в спальню, то ли так и сидит за столом. Не знаю. Не пойду проверять.
Телефон на журнальном столике рядом. Скриншоты. Двадцать четыре штуки. Доказательства. Смешное слово. Как в суде. Доказательства измены, ваша честь. А по-человечески, просто буквы на экране, от которых жизнь раскололась пополам.
Ночью я не спал. Ни минуты. Лежал и слушал тишину. Квартира скрипела, как старый корабль: трубы отопления потрескивали, холодильник гудел, за окном ветер шевелил антенну на крыше, она тонко посвистывала. Привычные звуки, которые раньше убаюкивали, а теперь каждый царапал, как наждачка по нерву.
Под утро, часа в четыре, услышал шаги. Катя. Прошла по коридору в кухню. Щёлкнул чайник. Она сидела там одна, в темноте, пила чай. Я знал это, потому что свет не включала. Сидела в темноте и пила чай. И я лежал в темноте и слушал. Два человека в одной квартире, в четыре утра, каждый в своей темноте.
Утром встал в семь. Она уже одевала Тёмку. Он хныкал, не хотел надевать шапку. Она натягивала ему курточку, застёгивала молнию. Нормальная утренняя сцена. Мать и сын. Если не знать, ничего не заметишь.
— Я отведу, — сказал я.
— Не надо. Мне по пути.
— Кать. Я отведу.
Она посмотрела на меня. Поняла. Кивнула.
Я взял Тёмку за руку, и мы пошли. Ноябрь, холодно, изо рта пар. Тёмка шагал в своих маленьких ботинках, топ-топ-топ, держал меня за два пальца и рассказывал, что у них в группе есть мальчик Стёпа, который ест пластилин.
— Пап, а пластилин вкусный?
— Нет, Тёмыч. Невкусный.
— А Стёпа говолит, вкусный.
— Стёпа врёт.
— А заем?
— Потому что... Потому что люди иногда врут, сынок. Даже когда не надо.
Он посмотрел на меня снизу вверх. Круглые глаза, серые, как у Кати. Нос мой, курносый. Щёки красные от холода.
— Ты не влёшь, пап?
— Стараюсь не врать, Тёмыч.
— Холосо.
Сдал его воспитательнице, поцеловал в макушку, пошёл к машине. Сел. Руки на руль. Посидел. Потом достал телефон и позвонил Генке. Геннадий Павлов, мой друг с армии. Юрист по семейным делам. Хороший мужик, спокойный, надёжный. Два развода за плечами, иронизирует, что третий раз жениться не будет, потому что «два раза научили, третий добьёт».
— Генка, привет. Нужна помощь.
— Развод?
— Откуда знаешь?
— Андрюх, мне по голосу звонят либо с разводом, либо с алиментами. У тебя голос на развод.
— Есть голос на развод?
— Есть. Тихий, ровный и чуть-чуть мёртвый. Приезжай, я в офисе.
Приехал. Генка встретил, молча налил кофе, молча выслушал. Без охов, без «как же так». Профессионал. Записал, уточнил, посчитал.
— Квартира на тебя?
— На меня. Ипотека общая, но оформлена на моё имя.
— Ребёнок?
— Три года. Сын.
— С кем хочешь оставить?
— С ней. Я понимаю, что так будет лучше для Тёмки. Маленький ещё. Но я хочу максимум. Забирать каждую неделю, каникулы, праздники. Хочу быть рядом.
— Сделаем. Алименты?
— Буду платить. Без вопросов. Он мой сын, я за него отвечаю, с разводом или без.
Генка снял очки, потёр глаза.
— Андрюх, я обязан спросить. Ты уверен? Может, к психологу? Попробовать?
— Генка. Шестьдесят три дня. Два раза. И «невероятно» вчера, когда я тянул кабель в подвале.
— Понял. Документы подготовлю к среде.
— Спасибо.
— Не за что. Держись, братан.
Вышел от Генки, сел в машину. Зазвонил телефон. Не Катя. Мать. Подумал секунду, взял.
— Мам.
— Андрюша, ты как?
— Нормально.
— Катя мне звонила.
Я закрыл глаза. Ну конечно. Конечно, позвонила. Маме. Моей маме. Как козырь из рукава. Знала, что мать для меня всё. Знала, что если кто и может повлиять, то она.
— Что сказала?
— Плакала. Просила поговорить с тобой.
— Мам, не надо.
— Я не собираюсь. Ты взрослый мужик, Андрей. Твоя жизнь, твоё решение. Но я должна спросить. Один раз. Ты точно уверен?
— Точно.
— Тогда приезжай в воскресенье. С Тёмкой. Я пирожков напеку.
— Приеду.
— И, сынок...
— Да?
— Ты не как отец. Помни это.
Она повесила трубку. Я сидел в машине, на парковке у Генкиного офиса, и сжимал руль так, что пальцы побелели. «Ты не как отец». Мама сказала это, и внутри что-то треснуло. Не сломалось, а треснуло. Как бывает с проводом под нагрузкой: ещё держит, но оплётка пошла. Ещё немного, и оголится жила.
Я не заплакал. Не умею. Разучился в четырнадцать, когда отец ударил мать, а я встал между ними и получил по лицу. Тогда я решил: больше никогда. Ни слёз, ни крика, ни удара. Ничего, что делает тебя похожим на него.
И вот я сижу, тридцать девять лет, развожусь, и не плачу. Держу. Как всегда. Как привык.
Поехал на объект. Серый удивился, но ничего не сказал. Работали молча, тянули кабель, ставили розетки. Простая, понятная работа. Ток идёт из точки А в точку Б. Если всё подключено правильно, работает. Если нет, ищешь обрыв. В жизни бы так.
Вечером вернулся домой. Катя была на кухне, готовила. Пахло жареным луком и чесноком. Тёмка играл на полу с машинками.
— Папа!
— Привет, Тёмыч.
— Будете ужинать? — Катя, не оборачиваясь. Голос ровный, нейтральный. Как будто вчера ничего не было.
— Нет. Спасибо. Я поел.
Враньё. Не ел с утра. Но сесть за этот стол, взять вилку, жевать котлету и делать вид, нет. Не могу. Пока не могу.
Я сел на пол рядом с Тёмкой. Он показывал мне пожарную машину, у которой отвалилась лестница.
— Пап, почини!
— Давай посмотрю.
Взял машинку. Крепление лопнуло, пластик треснул. Можно клеем, но ненадёжно. Нужно было аккуратно просверлить отверстие и посадить на проволочную ось. Мелкая работа, но нужен инструмент.
— Завтра починю, Тёмыч. В гараже. Хочешь, поедем вместе?
— Дааа!
Катя повернулась от плиты. Посмотрела на нас. Я поймал её взгляд. В нём не было злости, не было вызова. Была тоска. Глубокая, тихая, как вода в колодце. Она смотрела на мужа и сына, которые сидели на полу с пластмассовой машинкой, и понимала, что теряет это. Не завтра. Уже потеряла. Неделю назад, когда выбрала «невероятно» вместо «обычно». Когда выбрала Максима вместо пожарной машинки с отломанной лестницей.
Я отвёл глаза.
В среду Генка прислал документы. Я подписал. Пришёл домой вечером, Тёмка уже спал. Катя сидела в гостиной, телевизор включён, звук выключен. Мерцание экрана по стенам, беззвучное кино.
Я положил документы на стол перед ней. Молча. Сел напротив.
Она посмотрела на бумаги. Взяла верхний лист. Прочитала. Медленно, как будто каждое слово было на другом языке и нужно было переводить. Потом второй лист. Третий. Положила обратно.
— Вот и всё?
— Вот и всё.
— Девять лет. Тёмка. Квартира. И просто бумажка на столе.
— Не просто бумажка, Кать. Это документы. Условия, расписание, алименты. Всё по-честному.
— По-честному, — она усмехнулась. Горько, одним углом рта. — По-честному было бы поговорить. По-настоящему поговорить, не как позавчера, когда ты обвинял, а я оправдывалась. А нормально. Как два взрослых человека.
— Мы разговаривали.
— Нет, Андрей. Ты вынес приговор. А я могла только слушать.
Я откинулся на спинку кресла. Посмотрел на неё. Она была спокойна. Не как в тот вечер, не со злостью, не со слезами. Спокойна как-то иначе. Устало. Как человек, который долго бежал и наконец остановился, потому что понял, что бежать некуда.
— Хорошо, — сказал я. — Говори.
— Я виновата. Это правда, и я не буду отрицать. Но ты тоже виноват, Андрей. Не в измене, нет. В другом. Ты построил вокруг себя стену, и ни я, ни Тёмка не можем через неё пройти. Ты нас обеспечиваешь, защищаешь, кормишь. Но ты нас не впускаешь. Я девять лет живу с человеком, которого люблю и которого не знаю. Потому что ты не подпускаешь. Потому что ты решил в четырнадцать лет, что будешь сильным, и с тех пор ни разу не позволил себе быть слабым. А мне нужен живой человек рядом, Андрей. Не стена. Человек.
Тихо. Телевизор мерцает. За окном ветер. В батареях булькает вода.
— Я не оправдываюсь, — сказала она. — Я виновата. И если ты хочешь развод, я подпишу. Но я хочу, чтобы ты знал: я не искала другого мужчину. Я искала тебя. Того, который был раньше. Который смеялся, который рассказывал дурацкие истории с работы, который обнимал ночью и говорил на ухо глупости. Тот Андрей куда-то делся. И мне его не хватает. Каждый день.
Я молчал. Долго. Минуту, может две. Она ждала. Не торопила, не давила. Просто сидела и ждала.
— Кать. Я слышу тебя. Правда. И, может, ты права. Про стену, про всё это. Может, я ушёл в работу и закрылся. Может. Но знаешь, что я не могу переварить? Не поцелуй, не кофе, не «невероятно». А то, что шестьдесят три дня, каждый вечер, ты ложилась рядом со мной, и я тебе верил. Каждый вечер. Я засыпал и думал: у меня есть семья. Жена, сын, дом. Всё нормально. А нормально не было. И ты знала, и молчала. Вот это я не могу.
— Я понимаю.
— Не уверен, что понимаешь. Потому что доверие... оно как проводка, Кать. Если правильно смонтировано, работает десятилетиями. Тихо, надёжно. Но если один раз коротнуло и изоляция сгорела, ты не перемотаешь. Можно починить, изолентой замотать, какое-то время продержится. Но будешь знать, что в этом месте слабина. Всегда будешь знать. И ждать, что рванёт снова.
— А если заменить провод?
— Это значит начать с нуля. Полностью.
— Я готова.
— А я нет.
Она закрыла глаза. Несколько секунд сидела так, с закрытыми глазами, руки на коленях, лицо в мерцающем свете телевизора. Потом открыла. Сухие. Ни одной слезы. Видимо, кончились.
— Ладно, — сказала она. — Где подписать?
Я подвинул документы. Показал. Она взяла ручку, посмотрела на бумагу. Потом на меня.
— Андрей. Последний вопрос.
— Да.
— Если бы я пришла к тебе. Тогда, в сентябре. Не к Максиму, а к тебе. Сказала бы: мне плохо, мне одиноко, я теряю тебя. Ты бы услышал?
Я хотел сказать «да». Открыл рот, и слово стояло на языке, готовое, правильное. Но остановился. Потому что не знал. Честно не знал. Может, кивнул бы и ушёл в гараж. Может, сказал бы «разберёмся» и забыл. Может, даже не воспринял бы всерьёз. Потому что стена. Потому что она была права, и я это знал, и от этого было ещё хуже.
— Не знаю, — сказал я. — Честно, Кать. Не знаю.
Она кивнула. Как будто этого ответа ждала. Как будто он был единственным честным за все эти дни.
Подписала.
Я забрал документы. Сложил в папку. Встал. Она осталась сидеть. Телевизор мерцал.
— Квартиру оставляю вам, — сказал я. — Ипотеку буду гасить, не переживай. Тёмку забираю по средам и на выходные. Летом на месяц к маме, на дачу. Если нужно что-то починить, звони. Приеду.
— Звони, приеду, — повторила она. — Через девять лет. Звони, приеду.
— Кать...
— Иди, Андрей. Тебе собираться надо. Или ты прямо сейчас?
— Завтра. Вещи соберу утром, пока Тёмка в саду.
— Хорошо.
Я пошёл к двери. Остановился. Обернулся. Она сидела в кресле, ноги поджаты, свет от экрана на лице. Маленькая, тихая. Красивая. Чужая.
— Кать.
— Что?
— Перестанет болеть. У обоих. Не сразу, но перестанет.
Она ничего не ответила. Только подтянула плед повыше, до подбородка, и отвернулась к экрану.
Я вышел из гостиной. Зашёл к Тёмке. Он спал, звёздочкой, грузовик в руке. Я наклонился, поцеловал его в лоб. Тёплый. Пахнет детским шампунем и пластилином. Мой. Навсегда мой, что бы ни случилось.
Утром собрал вещи. Два чемодана, рюкзак с инструментом, куртка. Девять лет жизни уместились в два чемодана. Смешно, если подумать. Столько лет, столько всего, а на выходе два чемодана и рюкзак.
Стоял в прихожей, обувался. Катя вышла из спальни. Халат, мокрые после душа волосы. Стояла в коридоре, смотрела, как я шнурую ботинки.
— Андрей.
— Да.
— Ты хороший отец.
Я затянул шнурок. Выпрямился. Посмотрел на неё.
— Спасибо.
— Я серьёзно. Тёмке повезло с тобой.
— И с тобой. Ты хорошая мать, Кать. Правда. Это я тебе говорю, и это не изменилось.
Она прикусила губу. Кивнула. Глаза заблестели, но удержала.
Я взял чемоданы. Открыл дверь. На пороге обернулся последний раз. Она стояла в коридоре, босая, маленькая, в халате. За её спиной, на стене, висела фотография: мы втроём, на море, два года назад. Тёмка на моих плечах, Катя смеётся, я обнимаю её за талию. Солнце, песок, синяя вода. Другая жизнь. Другие мы.
— Замок поменяй, — сказал я. — Нижний заедает, я всё собирался, не успел. И проводку в ванной проверь, там автомат щёлкает иногда. Вызови нормального электрика.
Она слабо улыбнулась. Одним углом рта.
— Нормального электрика. Ладно.
Я вышел. Закрыл дверь. Тихо, без хлопка. Спустился по лестнице, вынес чемоданы, загрузил в машину. Сел за руль. Посмотрел на окна квартиры. Третий этаж, кухня. Свет не горел.
Завёл мотор. Выехал со двора. Ноябрь, серо, мелкий дождь. Дворники скрипели по стеклу, размазывая капли. Радио молчало, я не включал. Ехал по знакомым улицам, мимо садика, мимо магазина, где покупал Тёмке мороженое, мимо остановки, где девять лет назад ждал автобус после первого свидания с Катей и улыбался как дурак.
На светофоре достал телефон. Открыл галерею. Двадцать четыре скриншота. Посмотрел на них секунду. Потом нажал «выбрать все» и «удалить». Готово. Пусто.
Не потому что простил. Нет. Потому что больше не нужны. Доказательства нужны, когда хочешь доказать. А я больше никому ничего не доказываю.
Светофор переключился. Я убрал телефон, положил руки на руль. Впереди была дорога, мокрая, серая, длинная. Впереди была съёмная квартира, пустая, с голыми стенами. Впереди был вечер среды, когда я заберу Тёмку, и мы поедем в гараж чинить пожарную машину с отломанной лестницей.
А за спиной оставался дом, в котором я прожил девять лет и в котором больше не живу. Квартира с дубовым столом, с фотографией на стене и женщиной в халате, которая стоит в коридоре и смотрит на закрытую дверь.
Дождь усилился. Дворники работали быстрее, мерно, ритмично. Левый-правый, левый-правый. Как метроном. Как сердце. Я ехал и дышал. Просто дышал. Холодный ноябрьский воздух из приоткрытого окна, мокрый, с запахом листвы и бензина.
На парковке у гаража я заглушил мотор и сидел минуту. Тихо. Дождь стучал по крыше машины, мелко, дробно. Я посмотрел на свои руки. Мозоли. Шрам. Рабочие руки. Руки, которые умеют чинить то, что сломано.
Потом я вышел, открыл гараж, включил свет. Верстак, инструменты, запах металла и машинного масла. На полке стояла Тёмкина пожарная машинка. Красная, с отломанной лестницей. Я взял её. Покрутил в руках. Нашёл тонкое сверло. Зажал в тиски.
И начал чинить.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!