Семь минут двенадцать секунд. Я знаю точно, потому что видела на экране. Голосовое сообщение от «Мама» — кружочек с буквой М, синий, и полоска прогресса, которая ползёт медленно, как будто свекрови есть что сказать до конца времён.
Ренат слушал его утром на кухне. Без наушников. Телефон лежал на столе экраном вверх, и голос Зульфии Рашидовны заполнял кухню — густой, низкий, с придыханием на каждом «ай». Она всегда начинает с «ай». Не «алло», не «Ренатик», не «сынок». «Ай». Вздох, в котором вся история моей пятилетней жизни с её сыном.
Я стояла в дверях. В руках — Алиина чашка, розовая, с нарисованным зайцем. Алия ещё спала. Четыре года, спит до девяти, если не будить.
«Ай, Ренатик, – говорила Зульфия из динамика. – Я вчера молчала, потому что при людях неудобно. Но ты мой сын, и я тебе скажу. Плов вчерашний...»
Она набрала воздуха. Я слышала, как она набирает. Как перед прыжком.
«Пункт первый. Рис. Она опять взяла круглый. Сколько раз я говорила — длинный, девзира, или хотя бы басмати. Круглый — это каша. Это не плов. Это каша с мясом.»
Ренат сидел и ел бутерброд. Слушал. Жевал. Как подкаст.
«Пункт второй. Морковь. Кубиками. Кубиками, Ренат! Кто режет морковь в плов кубиками?! Соломкой. Длинной. Я же показывала.»
Я не двигалась. Стояла с чашкой и слушала. Пять лет я это слушаю. Не всегда голосовыми — раньше было при личных встречах. Зульфия Рашидовна приезжала, пробовала, вздыхала, и начинался разбор. Но два года назад она перешла на голосовые. Удобнее. Можно продумать, записать, не торопиться. Семь минут — как лекция. С пунктами.
«Пункт третий. Зира. Где зира, Ренат? Я не почувствовала зиру. Может, она положила? Может, щепотку. Но зира должна быть — чтобы зубами попалась. Чтобы раскусил — и аромат. А там — ничего.»
«Пункт четвёртый. Масло. Мало масла. Плов должен блестеть. А у неё — сухой. Как диетический. Мы что, на диете?»
«Пункт пятый. Лук. Лук не дожарен. Он должен быть золотой. Золотой, Ренат. А у неё — бледный. Как она сама.»
Ренат хмыкнул. Не зло — привычно. Как человек, который слышит один и тот же анекдот в сотый раз и уже не смеётся, но ещё хмыкает.
Я поставила чашку на стол. Тихо. Чтобы не звякнуть.
«Пункт шестой. Мясо. Баранину она не взяла. Говядина. Говядина, Ренат. Плов с говядиной — это не плов. Это рагу. Хочешь рагу — так и скажи, я не буду ждать плов.»
Пять лет. Я вышла за Рената, когда мне было двадцать четыре. Я не умела готовить. Вообще. Мама у меня — учительница музыки, мы росли на сосисках и макаронах. Папы не было. Готовить меня никто не учил. Когда на второй день после свадьбы Зульфия Рашидовна спросила: «Дашенька, а что ты умеешь?» — я честно сказала: «Яичницу и макароны». Она посмотрела на меня. Потом на Рената. Потом сняла очки. У неё нет привычки протирать очки — у неё привычка снимать и класть на стол, когда разочарована. Положила, и стёкла тихо стукнули о столешницу.
«Ай,» — сказала она тогда. Одно слово. И в нём было всё.
Я начала учиться. Сама. Ютуб, книги, форумы. Тридцать четыре рецепта за пять лет. Я вела список — в тетрадке, от руки. Борщ. Лагман. Манты. Чак-чак. Бешбармак. Шурпа. Долма. Самса — три вида. Каждый рецепт — попытка. Каждая попытка — разбор от Зульфии. Каждый разбор — вздох, пункты, «ай».
«Пункт седьмой. Чеснок. Она воткнула головку сверху. Не целиком, а разобрала на зубчики и воткнула по одному. Зачем?! Целиком! Вдавить в рис целиком! Я же объясняла!»
Ренат допил чай. Голосовое продолжалось. Четыре минуты прошло. Три оставалось.
«Пункт восьмой...»
Она помолчала. Вздохнула. Длинно, тяжело.
«Ренатик. Мой Ренатик привык к нормальному плову. К маминому. Ты вырос на моём плове. Каждую пятницу — плов. Двадцать семь лет. А эта девочка... ай. Эта девочка его никогда не накормит. Не потому что плохая. Просто — не умеет. И не научится. Потому что нельзя научиться тому, что не в крови.»
Я стояла и слушала. «Эта девочка». Не Даша. Не сноха. Не жена Рената. «Эта девочка.» Как про чужую. Как про случайную.
«Пункт девятый. Казан она не прогрела. Масло налила в холодный казан. Я по вкусу чувствую.»
«Пункт десятый. Подача. Она положила на тарелки. На тарелки, Ренат! Плов подают на ляган. На общее блюдо. Горкой. С мясом сверху. А она — на тарелки. Как в столовой.»
«Пункт одиннадцатый. Общий. Дашенька старается, я вижу. Но старание — это не результат. Ай. Ладно. Целую тебя. Маме позвони.»
Семь минут двенадцать секунд. Одиннадцать пунктов. Я стояла в дверях кухни и считала. Одиннадцать.
Ренат убрал телефон. Посмотрел на меня.
– Ты слышала?
– Кухня маленькая, Ренат. Конечно, слышала.
– Мам просто переживает. Она же не тебе отправила. Мне.
– А ты слушаешь без наушников. На кухне. Где я готовлю.
Он пожал плечами.
– Забыл наушники.
Он всегда забывает наушники. Программист, у которого три пары наушников, и все три — в другой комнате, когда мама присылает голосовое.
Я вытерла руки о бёдра. Привычка — когда волнуюсь, тру ладони о ткань, хотя руки сухие. После аптеки — нет, я работаю логистом. После рождения Алии ушла из аптеки, устроилась в транспортную компанию, график удобнее. Но руки — всё равно сухие. Привычка мыть, мыть, мыть. Как будто можно смыть.
Плов я готовила вчера три часа. Восьмой раз за пять лет. Первый раз — через полгода после свадьбы. Зульфия Рашидовна приехала. Попробовала. Отложила ложку.
«Ай, Дашенька. Рис переварен, зира не та, морковь порезана не так.»
Я стояла у плиты, и пот тёк по вискам, и казан — тяжёлый, чугунный, узбекский, девять с половиной тысяч, подарок свекрови на свадьбу — дымился на конфорке. Я готовила по её рецепту. Записала каждое слово, когда она диктовала. Три страницы в тетрадке. И всё равно — неправильно.
Ренат тогда сказал: «Ничего, в следующий раз получится».
Не получилось. Ни во второй раз, ни в третий, ни в четвёртый. Каждый раз — новые замечания. Как будто плов — это экзамен, который невозможно сдать, потому что правила меняются после каждой попытки.
Второй раз я обожглась. Казан стоял на плите, масло раскалилось, я повернулась за морковью — и задела край запястьем. Кожа вздулась сразу. Белый пузырь, потом — мокрая рана, потом — шрам. Белый, гладкий, на левом запястье. Как браслет, который не снимешь.
Я позвонила Зульфии Рашидовне — не знаю зачем. Может, хотела сочувствия. Может, хотела, чтобы кто-то сказал: «Бедная, больно?»
«Ай, значит, неправильно держала, – сказала она. – Я сорок лет готовлю. Ни одного ожога. Потому что казан надо уважать. Казан чувствует руки.»
Казан чувствует руки. Ладно.
Ренат вечером: «Мам просто переживает. Она не хотела обидеть.»
Потом она перешла на голосовые. Это случилось два года назад, когда Алие было два. Зульфия Рашидовна приехала на выходные, я приготовила лагман — мой тридцать первый рецепт. Она поела. Сказала: «Нормально». И уехала. А ночью — голосовое Ренату. Четыре минуты. Шесть пунктов. Тесто толстое. Бульон жидкий. Перца много. Лука мало. Редька не та. «Ренатик, я при ней молчу, потому что не хочу ругаться. Но тебе скажу — невкусно.»
Ренат слушал утром. На кухне. Алия сидела в стульчике и ела кашу. Голос бабушки из динамика: «Мама твоя опять пересолила.»
Алие было два. Она не поняла. Но слова — они как семена. Падают в землю и лежат. До поры.
В прошлом месяце Алие четыре. Она поняла.
Мы сидели за ужином. Я приготовила котлеты — простые, куриные, с пюре. Не Зульфиин рецепт. Мой. Из ютуба. Алия взяла вилку, потыкала котлету, потом посмотрела на меня и сказала:
– Мам, а ты правда невкусно готовишь?
Ренат замер. Вилка на полпути.
– Кто тебе сказал? – спросила я.
– Бабушка. В телефоне у папы. Она говорит — мама невкусно.
Я посмотрела на Рената. Он опустил глаза.
– Я забыл наушники, – сказал он.
– Ты всегда забываешь наушники.
Алия отодвинула тарелку. Котлету не доела. И пюре не доела. Ушла играть. Я сидела за столом и смотрела на её тарелку. Куриная котлета с откусанным краем. Пюре — я взбивала его миксером, чтобы было воздушное, как Алия любит.
– Ренат, – сказала я. – Не слушай голосовые при дочери.
– Ладно, – сказал он. – Я просто забыл.
Забыл. Пять лет он забывает. Наушники, границы, моё имя в разговорах с матерью. Я для Зульфии — «эта девочка». Пять лет — «эта девочка». Не Даша. Не сноха. Девочка.
Вчера я приготовила плов. Восьмой раз. Я готовила его три часа. Рис — длинный, девзира, заказывала в интернете, ждала доставку неделю. Морковь — соломкой. Я резала сорок минут. Тонкой, длинной соломкой. Пальцы болели. Зира — столовая ложка, я раскусила каждое зёрнышко перед тем, как положить, чтобы проверить — свежая ли. Масло — много. Лук — до золотого. Я стояла над казаном и ждала, пока каждое колечко станет золотым. Не бледным. Золотым. Как она говорила. Баранина. Я купила баранину. На рынке. Полтора часа выбирала, и мясник смотрел на меня как на сумасшедшую, потому что я трогала каждый кусок и нюхала. Чеснок — целиком, вдавила в рис. Казан прогрела до дымка. Подала на ляган. Горкой. Мясо сверху.
Зульфия Рашидовна была в гостях. Приехала к обеду. Вошла, сняла туфли, прошла на кухню. Увидела ляган. Посмотрела. Понюхала. Положила себе. Поела.
– Нормально, – сказала она.
Одно слово. За три часа, за баранину с рынка, за девзиру из интернета, за сорок минут соломки — «нормально». Не «вкусно». Не «хорошо». Нормально.
Я кивнула. Убрала со стола. Помыла ляган. Помыла казан — тяжёлый, чугунный, девять с половиной тысяч, шрам на запястье. Вытерла руки о бёдра.
Ночью она прислала голосовое.
Утром Ренат слушал его на кухне. Без наушников. Семь минут двенадцать секунд. Одиннадцать пунктов. Рис — хороший, но чуть переварен. Морковь — соломкой, но толстовата. Зира — есть, но мало. Масло — нормально. Лук — почти золотой, но не совсем. Баранина — жёсткая. Чеснок — целиком, но вдавила криво. Казан — прогрет, но не до конца. Подача — на лягане, но горка кривая. И пункт восьмой. «Эта девочка его никогда не накормит.»
Я дослушала до конца. Все семь минут двенадцать секунд. Стояла в дверях. Алия ещё спала.
Ренат убрал телефон.
– Мам как всегда, – сказал он.
– Дай телефон, – сказала я.
– Зачем?
– Дай.
Он посмотрел на меня. Что-то увидел в лице — не знаю что, но отдал. Я взяла его телефон. Открыла контакт «Мама». Нажала «позвонить». Поставила на громкую связь.
Ренат дёрнулся.
– Даш, не надо.
– Надо.
Три гудка. Четвёртый.
«Ренатик?»
– Зульфия Рашидовна, это Даша.
Тишина. Я слышала, как на том конце провода что-то упало — может, ложка, может, пульт. Потом вздох. «Ай.»
– Дашенька, а где Ренат?
– Рядом. Слушает. На громкой. Как я слушала ваше голосовое. Все семь минут. Все одиннадцать пунктов. Теперь мои.
– Какие твои?
– Пункт первый, – сказала я. – Я не умела готовить, когда вышла за вашего сына. Яичница и макароны. Это всё, что я знала. За пять лет я освоила тридцать четыре рецепта. От руки, в тетрадке. Тридцать четыре. Я могу перечислить.
– Дашенька, я...
– Пункт второй. Этот шрам, – я подняла левую руку, хотя она не могла видеть. Но Ренат видел. Белый, гладкий, на запястье. – Этот шрам — от казана, который вы подарили. Девять с половиной тысяч, чугунный, узбекский. Я обожглась, когда готовила плов по вашему рецепту. Вы сказали: «Значит, неправильно держала». Не «бедная». Не «больно?». «Неправильно держала».
– Я не помню этого, – сказала Зульфия тихо.
– Я помню. Шрам помнит. Пункт третий. Моя дочь, ваша внучка, вчера спросила — правда ли я невкусно готовлю. Ей четыре года. Она это слышит из ваших голосовых. Потому что Ренат слушает на кухне без наушников. И ваш голос говорит: «Мама пересолила, мама не умеет, мама — эта девочка». Ей четыре, Зульфия Рашидовна. Она уже не ест при бабушке.
Ренат сидел за столом. Не двигался. Смотрел на свои руки.
– Пункт четвёртый, – сказала я. – Вы сказали: «Эта девочка его никогда не накормит». Эта девочка кормит его каждый день. Пять лет. Завтрак, обед, ужин. Каждый день. А вы — раз в две недели, голосовым на семь минут. Вы не кормите. Вы оцениваете.
– Я мать, – сказала Зульфия. Голос дрогнул. – Я имею право.
– Вы имеете право готовить свой плов. У себя дома. Из своего казана. Вы не имеете права учить мою дочь, что мама не умеет.
– Я не учу!
– Пункт пятый. Последний. Вы больше не присылаете голосовые про мою еду. Ни одного. Если хотите научить — приезжайте. Вставайте рядом. Берите нож. Показывайте. Руками. Не из динамика. За пять лет вы ни разу не встали рядом. Ни разу не сказали: «Давай вместе». Вы приезжали, ели, молчали — и ночью записывали рецензию. Как критик в ресторане. Только ресторан — это моя кухня. И я в нём — каждый день. Без выходных. Без отпуска. Со шрамом от вашего казана.
Тишина в динамике. Долгая. Я слышала её дыхание. Тяжёлое, с присвистом. Потом:
– Ренат, ты там?
Ренат поднял голову.
– Тут, мам.
– Ты слышишь, что она мне говорит?
Ренат посмотрел на меня. На мои руки. На шрам. Потом — на телефон.
– Мам, – сказал он. – Она права.
Тишина. Потом короткие гудки.
Я положила телефон на стол. Вытерла руки о бёдра. Хотя руки были сухие.
Ренат сидел и смотрел на телефон.
– Ты ей позвонила с моего телефона, – сказал он.
– Да.
– Она мне голосовое отправила. Не тебе.
– А я его услышала. Потому что ты забыл наушники. Как всегда. И наша дочь его услышала. И теперь она думает, что мама невкусно готовит. Четыре года, Ренат. Она верит бабушке больше, чем своим вкусовым рецепторам.
Он промолчал. Встал. Ушёл в комнату. Надел наушники. Оба.
Алия проснулась через полчаса. Пришла на кухню. Забралась на стул. Увидела на столе тарелку — я положила ей вчерашний плов, разогрела.
– Мам, это вкусно? – спросила она.
Я присела перед ней.
– Попробуй, – сказала я. – И сама реши.
Она взяла ложку. Попробовала. Пожевала. И сказала:
– Вкусно.
Одно слово. Но от неё — оно стоило больше, чем все рецензии Зульфии Рашидовны за пять лет.
Прошло два месяца. Зульфия Рашидовна не присылает голосовые. Ни одного. Ренат проверяет телефон каждый вечер — тишина. Говорит: она обижена. Говорит: она сказала подруге — «сноха мне рот закрыла». Может, и закрыла. Но в динамике тишина — и на кухне стало легче дышать.
В прошлую субботу она приехала. Без предупреждения. Без звонка. Я открыла дверь — Зульфия Рашидовна, в платке, с сумкой. В сумке — ничего. Ни пирогов, ни замечаний.
Она прошла на кухню. Я стояла у плиты. Резала морковь. Кубиками — по привычке.
Она подошла. Встала рядом. Молча. Я чувствовала запах её духов — тяжёлые, восточные, с амброй — и тепло от её плеча. Полные руки, сильные. Она стояла и смотрела, как я режу.
Потом взяла нож из моих рук. Не вырвала — взяла. Аккуратно, за лезвие, как берут у ребёнка. Положила морковь на доску. И показала. Длинной соломкой. Тонкой. Ровной. Нож шёл легко, и морковь ложилась ровными полосками, как будто не овощ, а ткань.
Она нарезала одну морковку. Положила нож. Отдала мне. Ни слова. И ушла. В прихожей обулась. Дверь прикрыла тихо.
Ренат вышел из комнаты.
– Мама была?
– Была.
– Что сказала?
– Ничего. Показала, как резать морковь.
Он помолчал.
– Это у неё извинение такое, – сказал он.
Может быть. Я не знаю. Я стояла и смотрела на морковь — одна нарезана соломкой, её рукой, остальные — мои, кубиками. Две техники рядом на одной доске. Пять лет в одном казане.
Плов я с тех пор режу соломкой.
Но я не знаю — правильно ли я сделала тогда, с телефоном. Я перехватила чужое сообщение. Позвонила с чужого телефона. Она писала сыну — не мне. Личное, семейное, материнское. Может, у неё есть право вздыхать сыну в голосовое? Может, каждая мать имеет право сказать: «Сынок, плов невкусный»? И может, я не должна была вмешиваться — а просто попросить Рената надеть наушники?
Или когда тебя пять лет разбирают по пунктам из динамика — имеешь право ответить по пунктам в динамик?
***
Вам понравиться: