А чьи это полотенца в бане?
Я стояла на крыльце нашей дачи и смотрела на верёвку между берёзами. Четыре полотенца — два синих, одно зелёное, одно с Микки-Маусом. Наших среди них не было. Мы с Андреем покупали только белые — я в этом маниакальна, люблю, чтобы одинаковые.
На столе под навесом — три пустых бутылки пива. Пепельница с окурками. Одноразовая тарелка с засохшим шашлыком. В мангале — зола, свежая, не наша. Мы не были на даче три недели.
Андрей открыл дверь дома. Вошёл. Я услышала, как он остановился.
– Тань. Иди сюда.
Я вошла. И поняла, что на даче кто-то жил.
Кровать в большой комнате — расстелена, бельё чужое, серое в полоску. На тумбочке — зарядка от телефона. В холодильнике — пакет молока, сосиски и початая банка маринованных огурцов. В ванной — чужой шампунь и бритвенный станок.
Чужие люди. В нашем доме. На нашей кровати.
– Может, залезли? – сказал Андрей. – Бомжи?
– Бомжи с бритвенным станком «Gillette» и полотенцем с Микки-Маусом?
Он набрал мать.
– Мам, ты на дачу кого-нибудь пускала?
Я стояла рядом. Слышала голос Зинаиды Васильевны — чёткий, спокойный, учительский. Тридцать лет преподавала биологию в школе, теперь на пенсии. Шестьдесят четыре года.
– А что такое? – спросила она. Не «нет». Не «конечно нет». А «что такое». Я уже тогда поняла.
– Мам, тут чужие вещи. Бельё. Полотенца. Кто-то жил.
Пауза. Три секунды.
– Олежек, это знакомые мои. Семья Кравцовых. Им негде было остановиться, я пустила на пару дней. Ничего страшного.
На пару дней. Знакомые. Пустила.
Нашу дачу. Которую мы с Андреем купили шесть лет назад — развалюху за четыреста тысяч в Калужской области. Участок — восемь соток, дом — бревенчатый, без удобств. Шесть лет мы в неё вкладывали. Провели воду — восемьдесят тысяч. Канализацию — сто двадцать. Баню поставили — двести сорок. Я сама красила стены, сама шила шторы, сама сажала яблони — три штуки, антоновка, белый налив, медуница. Андрей перестилал полы, менял крышу, тянул электрику.
Общие вложения за шесть лет — около девятисот тысяч, не считая первоначальной покупки. Миллион триста всего. Из зарплаты бухгалтера и инженера. Каждый рубль — наш.
Ключи от дачи были у троих: у нас с Андреем и у Зинаиды Васильевны. Мы дали ей три года назад — «мам, приезжай когда хочешь, отдыхай». Она приезжала раз в месяц, иногда два. Собирала смородину, полола грядки, варила варенье. Нормально. По-семейному.
– Мам, ты хотя бы предупредила, – сказал Андрей.
– Да что предупреждать? Люди на два дня приехали, отдохнули, уехали. Я прибрать не успела, извини.
Прибрать не успела. Ладно. Бывает.
Только вот полотенце с Микки-Маусом — это детское. Значит, семья с ребёнком. Сосиски в холодильнике — не на два дня покупают, а обживаются. И зарядка на тумбочке — забытая, как забывают в гостиницах. Когда уезжаешь из места, где пробыл не два дня.
Я промолчала. Мы убрали, перестелили, проветрили. Повесили свои белые полотенца. Прожили выходные. Уехали.
А через месяц я зашла в местную группу ВКонтакте — «Дачники Жуковского района». Искала объявление про покос травы. И увидела.
«Сдам дачу на выходные. Калужская обл., Жуковский р-н, дер. Панское. Дом — брёвна, баня, мангал, все удобства. 3500 руб./сутки. Звонить Зинаиде Васильевне».
И номер телефона. Свекровин.
Три тысячи пятьсот в сутки. Наша дача. Наш дом. Наша баня, которую мы строили два лета.
Я сидела перед экраном и чувствовала, как пальцы немеют на клавиатуре. Открыла объявление полностью. Шесть фотографий — наш дом, наш участок, наша баня, наш мангал. Фото кухни — мои шторы, мой чайник, моя скатерть с васильками.
Дата публикации — восемь месяцев назад.
Восемь месяцев. Зинаида Васильевна сдавала нашу дачу восемь месяцев. Минимум.
Я стала считать. Сезон — с мая по сентябрь. Пять месяцев. Выходные — восемь-девять в месяц. Если даже половина занята — четыре-пять бронирований в месяц. По три пятьсот в сутки, по два дня — семь тысяч за выходные. Четыре раза в месяц — двадцать восемь тысяч. За сезон — сто сорок.
Сто сорок тысяч. Минимум.
Я позвонила подруге Оле. Она живёт в Панском постоянно — дом через три участка.
– Оль, скажи мне честно. К нам на дачу кто-нибудь приезжает, когда нас нет?
– Тань, ты что, не знаешь? – Оля помолчала. – Там каждые выходные кто-то. Машины разные. Иногда компании, иногда семьи. Зинаида Васильевна встречает, ключи даёт, потом забирает. Я думала — вы знаете.
Каждые выходные. Восемь месяцев. Чужие люди в нашем доме, на нашей кровати, в нашей бане. Жарят шашлык на нашем мангале. Ходят по моим полам. Трогают мои шторы.
– Оль, а давно это?
– С прошлого мая точно. Может, дольше — я раньше внимания не обращала.
С прошлого мая. Год. Не восемь месяцев — год. Два сезона.
Я пересчитала. Два сезона по пять месяцев. Если четыре уик-энда в месяц по семь тысяч — двести восемьдесят тысяч. За два года.
Двести восемьдесят тысяч рублей. Из нашего дома. В карман Зинаиды Васильевны.
Вечером я показала Андрею объявление. Он смотрел на экран, и лицо у него менялось — от непонимания к удивлению, от удивления к злости. Я видела, как сжимается челюсть.
– Это мамин номер, – сказал он.
– Да.
– Она сдаёт нашу дачу.
– Да. Два сезона. По три пятьсот в сутки.
– Откуда ты знаешь, что два?
– Соседка подтвердила. Каждые выходные — чужие машины.
Он набрал мать. Громкая связь.
– Мам, я нашёл объявление. В группе «Дачники». Ты сдаёшь нашу дачу.
Пауза. Длиннее, чем в прошлый раз.
– Олежек, это не то, что ты думаешь. Я просто иногда пускаю людей. Не часто. Они сами находят, просятся. Мне неудобно отказывать.
– За три с половиной тысячи в сутки. Объявление висит год.
– Ну да, я разместила, чтобы... чтобы дача не простаивала. Вы же не каждые выходные ездите! Она пустует! А людям надо!
– Мам, это наша дача. Мы за неё миллион триста заплатили.
– Я знаю! Но я же за ней слежу! Поливаю, убираю, за домом присматриваю! Имею я право на компенсацию?
Компенсацию. За поливку смородины и уборку — двести восемьдесят тысяч.
– Куда деньги идут? – спросила я. Впервые вступила.
– Таня, это не твоё дело.
– Это наша дача, Зинаида Васильевна. С нашими вложениями. Куда идут деньги?
– На жизнь! На пенсию не проживёшь! Двадцать три тысячи — разве это деньги?
Двадцать три тысячи пенсии. Плюс двадцать восемь тысяч в месяц с нашей дачи. Итого — пятьдесят одна. Больше, чем моя зарплата бухгалтера.
Я не стала считать вслух. Не при Андрее, не по телефону. Но цифры стояли в голове как гвозди.
– Мам, ты должна была спросить, – сказал Андрей. – Это воровство.
– Воровство?! У родной матери — воровство?! Я тебя вырастила! Я на эту дачу ездила, грядки полола, варенье варила! А ты мне — воровство!
Классическая Зинаида Васильевна. Любой разговор о деньгах — «я тебя вырастила». Любая претензия — «у родной матери».
Андрей повесил трубку. Сел. Молчал.
В субботу мы поехали на дачу. Без предупреждения. В девять утра.
На участке стояла чужая машина. Номера подмосковные. Из бани шёл дым — кто-то топил. На верёвке — полотенца. Не белые.
Мужчина лет сорока вышел на крыльцо. В шлёпанцах, с кружкой кофе. Моя кружка — белая, с надписью «Лучший бухгалтер».
– Здравствуйте, – сказал он. – А вы к кому?
– Мы — хозяева, – сказала я.
Он побледнел.
– Мне Зинаида Васильевна сдала. На три дня. Я заплатил десять пятьсот. Вот переписка.
Он показал телефон. Переписка в «Вотсапе»: «Добрый день, дача свободна, приезжайте, баня протоплена». И перевод — десять тысяч пятьсот рублей. На карту Зинаиды Васильевны.
Десять пятьсот. Три дня. Не три с половиной в сутки — три пятьсот. Она подняла цену.
Я посмотрела на Андрея. Он стоял, и я видела, как его руки сжимаются и разжимаются — медленно, ритмично, как насос.
– Простите, – сказал он мужчине. – Это недоразумение. Дача не сдаётся. Зинаида Васильевна не имела полномочий. Мы вернём вам деньги.
– Мне куда ехать-то? Я из Подольска. Два часа добирались. Жена, ребёнок в машине.
– Останьтесь, – сказал Андрей. – До понедельника. Как договаривались. Но это — последний раз.
Мужчина кивнул. Растерянный, с моей кружкой в руке.
Мы уехали. В машине Андрей позвонил Зинаиде Васильевне. Снова громкая связь.
– Мам, на даче люди. Ты взяла десять пятьсот за три дня.
– Олежек...
– Замок меняю завтра. Ключей у тебя больше не будет.
– Ты мать от дома отлучаешь?!
– Я отлучаю человека, который два года сдаёт чужую собственность и забирает деньги себе. Если этот человек — моя мать, значит, моя мать.
Она бросила трубку.
Я повернулась к Андрею.
– Замок — это правильно. Но этого мало.
– В каком смысле?
– Двести восемьдесят тысяч за два сезона. Это деньги, которые она заработала на нашей собственности. Я хочу, чтобы она это знала. Не вернула — хотя бы знала.
– Тань, она не вернёт.
– Я знаю. Но я хочу, чтобы она получила расчёт. Бумажный. С цифрами. Сколько дней, по какой цене, итого. Как бухгалтерский акт. Чтобы не было «я иногда пускала знакомых». Чтобы было — двести восемьдесят тысяч.
Андрей посмотрел на меня. Потом на дорогу. Потом снова на меня.
– Сделай.
Я сделала. Таблица: месяц, количество выходных, ориентировочная заполняемость (со слов Оли и по датам переписки, которую показал жилец), цена за сутки, итого. Двадцать четыре строки. Итоговая сумма — двести семьдесят три тысячи рублей. Чуть меньше, чем я думала. Но порядок тот же.
Мы приехали к Зинаиде Васильевне в воскресенье. Андрей, я и листок А4.
Я положила его на стол. Рядом с её вареньем.
– Зинаида Васильевна, вот расчёт. Двести семьдесят три тысячи рублей. Столько вы заработали на нашей даче за два года. Без нашего ведома, без нашего согласия, из нашей собственности. Замок мы поменяли. Объявление я попрошу вас удалить. Сегодня.
Она смотрела на листок. На цифры. На итоговую строку.
– Вы меня на счётчик ставите? Родного человека? Как бандиты?
– Как бухгалтер, – ответила я. – Которая шесть лет красила стены и шила шторы для дома, в котором потом спали чужие люди. За деньги, которые шли не нам.
– Я мать! Я имею право!
– На дачу — нет. Она оформлена на Андрея. Вы не собственник. Вы не арендатор. Вы — человек, которому дали ключи из доверия. И вы этим доверием воспользовались.
Зинаида Васильевна встала. Лицо — красное, глаза мокрые, губы дрожат. Учительница биологии, тридцать лет у доски, привыкла, что её слушают и не перечат.
– Андрей! Ты позволяешь ей так со мной разговаривать?!
Андрей сидел. Молчал. Потом:
– Мам, удали объявление. Пожалуйста.
Прошёл месяц. Объявление удалено. Замок поменян. Ключ у Зинаиды Васильевны — только от калитки, не от дома.
Она приезжает раз в месяц — полоть грядки. Мы не запрещаем. Но в дом не заходит — сидит на веранде, пьёт чай из термоса, который привозит с собой.
Деньги не вернула. Даже не обсуждала. Таблицу — я оставила ей — она, по словам Андрея, убрала в шкаф. «Не видела, не знаю, бумажка какая-то».
Родня разделилась. Сестра Андрея сказала: «Правильно. Мама обнаглела». Тётка сказала: «Пожилой человек, пенсия маленькая — что вы к ней прицепились?»
Андрей молчит. Ездит к матери по субботам. Возвращается хмурый.
А я ночью лежу и думаю. Может, таблица — это перебор? Может, хватило бы замка? Может, не надо было считать, как бухгалтер, а поговорить, как невестка? Может, двести семьдесят три тысячи — не те деньги, из-за которых стоит ломать отношения с матерью мужа?
А потом вспоминаю — белая кружка с надписью «Лучший бухгалтер» в чужих руках. Чужие полотенца на моей верёвке. Серое бельё на моей кровати. И моя баня — моя, которую мы строили два лета — протопленная для человека из Подольска за десять пятьсот.
Перегнула я с таблицей? Или когда свекровь два года сдаёт твою дачу и кладёт деньги себе — можно и расчёт на стол положить?
***
Вам будет интересно: