– Мам, суп солёный, – сказал Костя и отодвинул тарелку.
Я стояла у плиты. Фартук ещё не сняла. Три часа варила этот борщ. Свёклу запекала в духовке отдельно, как бабушка учила. Бульон на говяжьей косточке, с утра поставила.
Зинаида Павловна сидела напротив и ела хлеб. Свою тарелку она уже отставила.
– Я же говорю, Костенька. Пересолено. Я попробовала – есть невозможно.
Я взяла ложку. Попробовала из кастрюли. Нормально. Даже чуть недосолено, как я люблю. Попробовала из тарелки мужа.
Солёное. Очень солёное.
Но я тогда не поняла. Подумала – может, из кастрюли зачерпнула неудачно. Может, соль осела. Бывает же.
Три года назад это началось. Зинаида Павловна стала приезжать к нам два раза в неделю. Вторник и суббота. Мы жили в двадцати минутах от неё, и Костя сам предложил: «Пусть мама обедает у нас, ей одной тоскливо». Я не возражала. Свекровь – не чужой человек. Лёшке тогда четыре было, он бабушку обожал.
Первые визиты прошли нормально. А потом начались замечания.
– Марина, ты в борщ сахар кладёшь? У меня от твоего борща изжога.
– Марина, щи какие-то мутные. Ты бульон не процеживаешь?
– Марина, у тебя суп как вода. Ни вкуса, ни цвета.
Костя слушал. И каждый раз одно и то же:
– Мама плохого не скажет. Может, правда, пересолила?
Я не пересаливала. Я готовила так, как готовила всегда. Мои подруги ели и добавки просили. Коллеги на работе спрашивали рецепты. Мама моя, когда приезжала в гости, говорила: «Маришка, у тебя борщ лучше моего».
Но свекровь каждый раз находила, к чему придраться. И самое странное – суп в тарелках действительно оказывался солёным. Я пробовала из кастрюли – нормально. Из тарелки Кости – пересол. Из тарелки свекрови – пересол.
Я думала, что схожу с ума.
Стала класть меньше соли. Потом ещё меньше. Потом вообще перестала солить при варке – досаливала каждую тарелку отдельно, при всех, ложечкой. Одна ложечка мне. Одна Косте. Одна Лёшке. Одна свекрови.
Не помогло. Суп в тарелках всё равно оказывался пересоленным. Но только когда приезжала Зинаида Павловна.
Когда она не приходила – суп был идеальный. Костя ел и нахваливал. Лёшка просил добавки. Я начала записывать. Завела тетрадку. Дата, блюдо, была ли свекровь. И через два месяца увидела закономерность: из двадцати четырёх обедов со свекровью – двадцать четыре жалобы на соль. Из тридцати обедов без неё – ноль.
Двадцать четыре из двадцати четырёх. Это уже не совпадение.
Я попробовала поговорить с Костей.
– Кость, ты не замечал, что суп солёный только когда мама приходит?
Он посмотрел на меня, как на больную.
– Ты что, хочешь сказать, что мама тебе соль подсыпает? Марин, ты себя слышишь?
Я себя слышала. И мне самой было стыдно за эту мысль. Потому что это же абсурд. Взрослая женщина, шестьдесят один год, тайком сыплет соль в кастрюлю невестки. Зачем? Кому это надо?
Но цифры не врали. Тетрадка лежала в ящике комода, и каждая строчка говорила одно и то же.
Я решила провести эксперимент. В следующий вторник приготовила куриный суп с лапшой. Разлила по тарелкам при свекрови. Поставила. Вышла из кухни. Специально. Сказала – полотенце забыла в ванной.
Меня не было три минуты.
Когда вернулась – Зинаида Павловна сидела ровно, руки на коленях. Улыбалась.
Костя попробовал суп.
– Марин, ну опять. Ну солёный же.
У меня внутри что-то оборвалось. Не от обиды. От бессилия. Я три часа стояла у плиты. Лапшу катала руками. А он даже не допускал мысли, что его мать могла что-то подсыпать.
Я села. Попробовала суп из его тарелки. Солёный. Из кастрюли – нормальный.
Три минуты. Ей хватило трёх минут.
В тот вечер я сделала вещь, за которую мне до сих пор немного стыдно. Или не стыдно. Я до сих пор не могу определиться.
Я пересолила порцию свекрови.
Специально. Когда она вышла в туалет. Взяла солонку и сыпанула от души. Не в кастрюлю – в её тарелку. Три полных ложки.
Зинаида Павловна вернулась, села, попробовала. И ничего не сказала. Ела молча. Доела до конца. Даже не поморщилась.
Я сидела напротив и смотрела. Суп в её тарелке был солёный настолько, что я сама бы не смогла его есть. А она ела. Спокойно. Как ни в чём не бывало.
Потому что жаловаться на мой суп – это одно. А признать, что её собственная тарелка внезапно стала ещё солонее – это уже подозрительно.
Вечером Костя сказал:
– Мама говорит, сегодня суп был ничего.
Я чуть не рассмеялась. Три ложки соли. «Ничего».
Через неделю она вылила мои щи.
Я варила их четыре часа. Квашеную капусту покупала на рынке, у бабушки, которая сама солит. Рёбрышки свиные, картошка, морковь. Полторы тысячи продуктов, если считать.
Зинаида Павловна приехала в субботу. Я как раз закончила. Лёшка был у друга на дне рождения, Костя поехал за ним. Мы со свекровью остались вдвоём.
Я вышла в комнату – повесить бельё. Пяти минут не прошло. Слышу – шум воды на кухне.
Захожу. Кастрюля в раковине. Пустая. Четыре литра щей – в канализации. Зинаида Павловна стоит рядом и вытирает руки полотенцем. Моим полотенцем.
– Марина, я попробовала – кислятина страшная. Есть это нельзя. Я вылила, чтобы дети не отравились.
Четыре литра. Четыре часа работы. Полторы тысячи рублей.
У меня в горле встал ком. Не от злости. От унижения. Она стояла на моей кухне, в моём доме, и вылила мою еду. И даже не спросила.
– Зинаида Павловна, – я старалась говорить ровно, – это были щи из квашеной капусты. Они должны быть кислыми.
– Милая, я щи сорок лет варю. Не учи меня.
Я не стала спорить. Когда Костя вернулся с Лёшкой, обеда не было. Свекровь уже уехала.
– А где щи? – спросил Костя.
– Твоя мама вылила.
– Зачем?
– Сказала – кислые.
Костя помолчал. Потом пожал плечами.
– Ну, может, правда кислые были.
Я смотрела на него и не верила. Он даже не попробовал. Их уже не было – пробовать нечего. Но он всё равно встал на сторону матери.
В тот вечер я не стала готовить. На следующий вторник – тоже. Свекровь приехала к обеду, а на столе стоял хлеб, масло и графин с водой.
– А где обед? – спросила Зинаида Павловна.
– Я не готовила.
– Почему?
– Потому что вы в прошлый раз вылили четыре литра щей, которые я варила четыре часа. Мне жалко продуктов и времени.
Свекровь побагровела. Посмотрела на Костю. Костя посмотрел на меня.
– Марин, ну ты что. Мама приехала.
– Мама приехала, – сказала я. – И мама может поесть хлеба с маслом. Как и мы.
Зинаида Павловна встала и уехала. Молча. Даже не попрощалась.
Вечером Костя на меня обиделся. Сказал, что я «выставила его мать». Что «так нельзя». Что «она пожилой человек».
Я достала тетрадку из комода. Открыла. Показала ему.
– Вот. Даты. Блюда. Когда мама была – суп солёный. Когда не было – нормальный. Двадцать четыре из двадцати четырёх. Как ты это объяснишь?
Он посмотрел на тетрадку, как на таракана.
– Ты записываешь? Марин, ты нормальная вообще? Ты мою маму подозреваешь в том, что она тебе соль подсыпает? Это же бред!
Я закрыла тетрадку. Убрала обратно. Он не поверит. Пока не увидит своими глазами.
День рождения Лёшки. Семь лет. Я готовила два дня. Торт «Наполеон» – четырнадцать коржей, крем из заварного с масляным. Салат «Цезарь». Фаршированные перцы. Канапе. Морс клюквенный. Пирожки с капустой – тридцать штук, руками лепила.
Гости – Костины родители, мои родители, пара соседских семей с детьми, подруга Лена с мужем. Четырнадцать человек.
Стол был красивый. Скатерть новая, свечки, шарики по углам. Лёшка бегал в колпаке и визжал от счастья. Я смотрела на него и думала – ради этого стоило не спать две ночи.
Зинаида Павловна пришла с тортом. Купленным. Из кондитерской. Белый, с розочками и надписью «Внуку».
– Я принесла настоящий торт, – сказала она. И посмотрела на мой «Наполеон». – А то Марина опять какой-нибудь самодел испечёт. Не для праздника.
Моя мама вздрогнула. Лена отвела глаза. Я промолчала. Праздник же. Лёшкин день.
Сели за стол. Я подала перцы. Свекровь попробовала.
– Костенька, – громко, на весь стол. – Перцы пересолены. Как обычно. Маринина кухня – это катастрофа. Я не понимаю, как вы это едите каждый день.
Четырнадцать человек замолчали. Мой отец положил вилку. Мама покраснела. Соседка Ира уткнулась в тарелку.
Костя жевал.
– Мам, ну нормально вроде, – сказал он тихо.
– Костя, у тебя уже вкус притупился. Ты привык к этой солёной бурде.
Лёшка перестал есть и смотрел то на меня, то на бабушку. Губы у него задрожали. Он не понимал, что происходит, но чувствовал – что-то плохое.
Я встала. Спокойно. Подошла к кухонному шкафу. Достала фартук. Принесла и положила перед свекровью.
– Зинаида Павловна, – сказала я ровно. – Вы каждый раз говорите, что я плохо готовлю. Вот фартук. Вот кухня. Приготовьте что-нибудь сами. При всех. Покажите, как надо.
Тишина. Такая, что слышно, как холодильник гудит.
Свекровь посмотрела на фартук. Потом на меня. Потом на гостей.
– Я не обязана здесь готовить.
– А я не обязана слушать, что я плохо готовлю. При моих родителях. При моём ребёнке. При гостях.
Костя встал.
– Марин, хватит. Не порть праздник.
– Я порчу? – я повернулась к нему. – Я?
Мой отец встал из-за стола. Тихо сказал:
– Зинаида Павловна, моя дочь прекрасно готовит. И вы это знаете.
Свекровь собрала сумку и ушла. Забрала свой торт из кондитерской. С розочками.
Лёшка заплакал. Праздник был испорчен.
Вечером, когда гости разошлись, я сидела на кухне. Четырнадцать коржей «Наполеона» стояли на столе. Никто не доел. Тридцать пирожков остались почти нетронутыми. Все потеряли аппетит после той сцены.
Лена написала: «Маринка, держись. Ты молодец, что не промолчала».
Костя не разговаривал со мной два дня.
Подруга Лена работала риелтором. У неё после показов квартир оставались маленькие камеры – клиенты иногда просили установить для безопасности, а потом отказывались.
– Возьми, – сказала Лена. – Поставь на кухне. Пусть муж увидит своими глазами.
Камера была крошечная. Чёрная коробочка размером с ластик. Я прикрепила её на верхнюю полку, между банками с крупой. Объектив смотрел прямо на плиту и обеденный стол.
Два визита ничего не дали. Свекровь приезжала, я не выходила из кухни ни на секунду. Суп оставался нормальным. Свекровь морщилась, но молчала.
На третий раз я специально вышла. Сказала – забыла телефон в спальне. Тридцать секунд.
Вечером, когда свекровь уехала и Лёшка лёг спать, я открыла запись.
Вот я выхожу из кухни. Зинаида Павловна смотрит мне вслед. Ждёт две секунды. Потом лезет в карман кофты. Достаёт маленький пакетик. Полиэтиленовый, прозрачный. Соль. Крупная, каменная – видно по кристаллам.
Она подходит к кастрюле. Открывает крышку. Высыпает всё содержимое пакетика. Размешивает моей ложкой. Закрывает крышку. Убирает пакетик обратно в карман. Садится. Складывает руки. Лицо спокойное.
Я вхожу через тридцать секунд.
Я смотрела эту запись четыре раза. Потом ещё дважды – замедленно. Руки у меня не тряслись. Я была абсолютно спокойна. Потому что наконец увидела то, что знала три года.
Три года. Два раза в неделю. Примерно триста обедов. Триста пакетиков соли, припрятанных в кармане кофты. Она приходила в мой дом, ела мою еду и портила её. Раз за разом.
Я не стала показывать Косте сразу. Подождала до субботы. Когда приехала свекровь.
Зинаида Павловна вошла, сняла туфли, прошла на кухню. Я поставила тарелки. Сегодня был гороховый суп. Густой, с копчёностями. Костя уже сидел за столом.
– Зинаида Павловна, – сказала я. – Садитесь. Только сначала я хочу вам кое-что показать.
Я достала планшет. Поставила на стол. Нажала «воспроизведение».
Тридцать секунд записи. Свекровь смотрит мне вслед. Лезет в карман. Пакетик. Кастрюля. Соль. Ложка. Карман. Руки на коленях.
Костя смотрел на экран. Не мигая. Я видела, как у него побелели костяшки пальцев – он вцепился в край стола.
Зинаида Павловна тоже смотрела. Лицо у неё не изменилось. Ни краснота, ни бледность. Только губы сжались в тонкую полоску.
Запись закончилась.
Тишина.
– Мам? – Костя повернулся к свекрови. Голос у него был такой, какого я не слышала за восемь лет. Тихий и плоский, как лист бумаги.
– Костенька, это не то, что ты думаешь.
– А что это, мам? Что это?
– Я просто пробовала, хватает ли соли.
– Ты высыпала целый пакет. Я видел.
Зинаида Павловна встала.
– Марина, – она повернулась ко мне. – Ты поставила камеру? В собственном доме? Ты следила за мной?
– Да, – сказала я. – Три года вы портили мою еду. Мой муж думал, что я не умею готовить. Вы приходили с пакетиком соли в кармане. Я должна была это доказать.
– Это неприлично! Это подло! Снимать пожилого человека без его ведома!
– А сыпать соль в чужую еду – это прилично?
Костя сидел и молчал. Он смотрел в стол. Мне было его жалко – по-настоящему. Он только что узнал, что его мать обманывала его. Использовала его доверие. Настраивала против жены.
– С сегодняшнего дня, – сказала я, – вы можете приезжать. Но есть вы будете только то, что принесёте с собой. В своём контейнере. Мою еду вы больше не трогаете.
Зинаида Павловна уставилась на меня. Потом на Костю. Ждала, что он вступится.
Костя не поднял головы.
– Это унижение! – сказала свекровь. – Я мать! Я имею право быть за одним столом с семьёй!
– Вы и будете за одним столом. Со своей едой.
Она ушла. Дверь не хлопнула – прикрыла аккуратно. Это было хуже, чем хлопок.
Костя сидел за столом ещё минут двадцать. Я не трогала его. Гороховый суп остыл. Лёшка играл в комнате и ничего не слышал.
Потом Костя поднял голову.
– Три года?
– Три.
Он закрыл лицо ладонями. Я не стала выяснять, что он чувствует. Было не до этого.
Вечером мы заказали пиццу. Сидели перед телевизором втроём. Лёшка хохотал над мультиком. Костя обнял меня за плечо. Крепко, как давно не обнимал. Но я чувствовала – это не конец. Это начало чего-то другого.
Прошло два месяца. Зинаида Павловна приезжает по субботам. С пластиковым контейнером. Котлеты, гречка, салат – всё своё. Сидит за нашим столом, ест из своей посуды. Мы едим из своей.
Лёшка спросил один раз:
– Мам, а почему бабушка свою еду приносит?
– Потому что ей так удобнее, – сказала я.
Зинаида Павловна промолчала.
Костя ездит к ней по вторникам один. Говорит, она обижена. Рассказывает соседкам и сестре, что невестка «не пускает её к столу». Что «поставила камеру, как в тюрьме». Что «унизила пожилого человека перед внуком».
Про пакетики с солью она не упоминает. Никому.
А я готовлю борщ, и он не солёный. Варю щи, и их никто не выливает.
Но я иногда думаю: может, надо было иначе? Может, не при ней показывать запись? Может, поговорить с Костей наедине, а он бы сам решил?
***
Вам может понравится: