Восемьсот сорок семь человек увидели мой стол. Мою скатерть. Мою запеканку из капусты. Мою табуретку вместо четвёртого стула.
И подпись: «Когда экономят на гостях 😂🥲».
Хештег: #бюджетненько.
Я сидела на кухне и смотрела на экран. Сторис Алины. Фото моего ужина — сверху, с того ракурса, где видно всё: тарелки из разных сервизов, свечи из Fix Price, бабушкина скатерть с выцветшим рисунком. Я узнала свой стол. Я его пять часов накрывала.
Мне тридцать. Мужу Мише — тридцать два. Мы женаты шесть лет. Ипотека — тридцать две тысячи в месяц. Доход на двоих — пятьдесят восемь. Остаётся двадцать шесть тысяч. На еду, коммуналку, проезд, лекарства, всё.
Четыре месяца назад Миша потерял работу. Завод закрылся. Не сократили — закрылся целиком. Ворота заварили. Миша стоял у проходной с трудовой книжкой и пакетом, в котором лежали рабочие ботинки и кружка.
Два месяца он искал. Каждое утро вставал в семь, брился, надевал чистую рубашку и ехал на собеседования. Сварщик, шестой разряд, двенадцать лет стажа. «Мы вам перезвоним». «Пока вакансий нет». «Вы, конечно, специалист, но…»
Он устроился в ноябре. Сварщиком на мелкое производство. Зарплата — на сорок процентов ниже прежней. Он вернулся домой, положил договор на стол и сказал: «Пока так». Я обняла его. Он стоял и не обнимал в ответ. Не потому что не хотел. Потому что ему было стыдно.
Мы стали экономить. Не «поменьше тратить» — экономить. Я перестала покупать кофе. Не тот, который в кофейне за триста рублей, — растворимый за сто девяносто. Перешла на чай. Стричься перестала в парикмахерской — сама, перед зеркалом, ножницами. Пальто — третий год. Зимнее, серое, с катышками на рукавах. Я срезаю их бритвой по утрам.
Руки — сухие. От частого мытья посуды. Зимой трескаются костяшки. Крем — детский, за сорок рублей. Дорогой не покупаю.
Четыре месяца мы не звали гостей. Четыре месяца я не накрывала стол. Не потому что не хотела — потому что боялась. Боялась, что кто-нибудь увидит и поймёт. Поймёт, что у нас мало. Что тарелки из разных сервизов — потому что полный мы не можем купить. Что стулья — три, а четвёртый — табуретка из кладовки.
Наташе я однажды призналась: «Я хочу позвать вас, но мне стыдно за стол». Наташа сказала: «Люда, мне плевать на стол. Я к тебе иду, не к тарелкам». Я заплакала. В трамвае, с телефоном у уха. Тётка напротив отвернулась.
В январе я решилась. Позову четверых. Наташу, Алину и двух коллег. Небольшой ужин. Не праздник — просто вечер. Просто чтобы в квартире пахло едой и звучали голоса.
Бюджет — тысяча четыреста рублей. На четверых гостей. Больше я не могла выделить.
Я поехала в магазин со списком. Каждая строчка — с ценой. Картошка — двести десять. Капуста — сто пятьдесят. Свёкла — семьдесят. Яблоки — двести тридцать. Мука — сто десять. Масло — сто девяносто. Вишня замороженная — двести тридцать. Итого — тысяча триста девяносто. Десять рублей в кармане.
Я стояла у кассы и пересчитывала. Дважды.
Пять часов я готовила. С двух дня до семи вечера.
Картошка запечённая с чесноком и травами — травы я сушу сама, на подоконнике, с лета. Укроп, петрушка, базилик. Бесплатно, если не считать терпение.
Запеканка из капусты — рецепт свекрови. Она называла его «гости на пороге». Потому что из ничего. Капуста, яйца, чуть сметаны, духовка на сто восемьдесят. Двадцать минут — и пахнет так, будто ты готовила весь день.
Салат из свёклы с орехами — орехи остались с Нового года. Горсть. Я расколола каждый и порубила мелко, чтобы казалось больше.
Домашний хлеб — мука, вода, дрожжи, щепотка сахара. Три часа на подъём. Я месила тесто руками — трещины на костяшках побелели от муки.
Пирог с яблоками — три яблока, тонко нарезанные, веером, на дрожжевом тесте. Сверху — корица. Корица стоит семьдесят рублей, но у меня оставалась с прошлого раза.
Компот из замороженной вишни. Тёмно-красный. Сладкий. В графине, который нам подарили на свадьбу.
Шесть блюд. Тысяча четыреста рублей. Пять часов.
Бабушкина скатерть. Льняная. Ей тридцать лет. Рисунок — васильки — выцвел, стал бледно-голубым. Я постирала её накануне, погладила утюгом. Расстелила на столе. Разгладила ладонью. Каждую складку.
Свечи. Три штуки, из Fix Price, по сорок девять рублей. Белые, тонкие. Я поставила их в блюдца — подсвечников нет.
Тарелки — шесть штук, из трёх разных сервизов. Две белых, две с синей каймой, две с цветочками. Полного набора у нас нет. Не было и не будет — не до этого.
Стулья — три. Четвёртый — табуретка из кладовки. Миша притащил, вытер тряпкой, поставил с краю. Посмотрел на стол. Потом на меня.
– Нормально? – спросила я. – Не стыдно?
Он стоял в дверях кухни. Руки — грубые, в мозолях от сварки. Лицо спокойное, но я видела — он тоже боялся. Боялся, что кто-нибудь посмотрит на этот стол и подумает то, что он сам себе думал каждый вечер.
– Ты пять часов готовила, – сказал он. – Как может быть стыдно.
Гости пришли к семи. Наташа — с бутылкой вина. Коллеги — с конфетами. Алина — с телефоном.
Телефон был в руке, как всегда. Как продолжение кисти. Алина не расстаётся с ним никогда. За столом, в разговоре, в такси — экран светится, палец листает, камера наготове.
Она села за стол. Посмотрела. Я видела, как её взгляд прошёлся по тарелкам — разные, из разных комплектов. По скатерти — выцветшие васильки. По свечам — Fix Price, сорок девять рублей. По табуретке.
Она достала телефон.
Я разглаживала скатерть. Складка у края, рядом с тарелкой. Я проводила ладонью — сухой, с трещинами — и смотрела, как Алина поднимает телефон.
Она сфотографировала стол. Сверху. С того ракурса, где видно всё.
Не попробовав. Не откусив. Не понюхав хлеб. Не тронув запеканку. Рефлекс. Еда — это контент. Сначала фото, потом вилка.
– Мило, мило, – сказала она. Убрала телефон.
Мы ели. Наташа хвалила запеканку — попросила рецепт. Коллеги доели хлеб до крошки. Алина ела мало. Отодвинула тарелку с картошкой. Пирог попробовала — один кусок, половину оставила.
Вечер прошёл. Нормально. Тихо. С вином и компотом, с разговорами и смехом. Миша вышел к гостям, пожал руки, выпил рюмку, вернулся в комнату. Он не любит много людей. Но я видела — ему было хорошо. Впервые за четыре месяца в квартире было громко, тепло и пахло пирогом.
Гости ушли в десять. Я мыла посуду. Руки в воде, трещины щипало. Телефон лежал на столе. Мигнул.
Наташа: «Люда, ты видела сторис Алины?»
Я вытерла руки. Открыла инстаграм. Алина. Сторис. Последняя — двадцать три минуты назад.
Фото моего стола. Сверху. Видно всё. Тарелки из разных сервизов. Бабушкина скатерть с выцветшими васильками. Свечи в блюдцах. Запеканка. Табуретка.
Подпись: «Когда экономят на гостях 😂🥲».
Хештег: #бюджетненько.
У Алины три тысячи двести подписчиков. Сторис набрала восемьсот сорок семь просмотров.
Восемьсот сорок семь человек увидели мой стол. Мою скатерть. Мои тарелки. Мою табуретку. И подпись — «экономят на гостях».
Я стояла на кухне. Вода капала с пальцев. Трещины на костяшках горели.
Я написала Алине: «Убери, пожалуйста».
Алина ответила через четыре минуты: «Ну я же пошутила 😅 Расслабься. Все так делают».
Все так делают. Все фотографируют чужой ужин и подписывают «экономят на гостях». Все.
Я не ответила. Положила телефон. Домыла посуду. Вытерла стол. Сняла скатерть, сложила аккуратно. Бабушкины васильки. Тридцать лет.
Легла. Не спала. Смотрела в потолок.
Утром — сообщение от Наташи: «Люда, скриншоты гуляют. Я видела в двух чатах. Знакомая из Алининых подписчиков переслала ещё кому-то. Минимум четыре скриншота».
Четыре скриншота. Мой стол — в четырёх чатах. У незнакомых людей. С подписью «экономят».
Я сидела за столом. Без скатерти. Доски стола — старые, с царапинами. Миша пришёл на кухню. Увидел мой телефон. Экран не погас — сторис была открыта.
Он взял телефон. Посмотрел. Долго. Прочитал подпись. Увидел хештег. Увидел просмотры — восемьсот сорок семь.
Положил телефон. Молча. Вышел из кухни. Ушёл в комнату.
Я нашла его через десять минут. Он сидел на кровати. Смотрел в стену. Руки на коленях — мозоли, обожжённые пальцы, въевшийся металл.
– Она знала, – сказал он. Не мне. Стене. – Ты ей рассказывала. Про работу. Про деньги. Она знала.
– Да, – сказала я.
Он молчал. Потом сказал тихо — так тихо, что я наклонилась:
– Мне стыдно. Что я не могу нормально обеспечить.
Муж, который четыре месяца искал работу. Который пошёл на зарплату ниже, потому что лучше меньше, чем ничего. Который притащил табуретку из кладовки и вытер её тряпкой. Который стоял в дверях кухни и спрашивал глазами — нормально? не стыдно?
И ему стыдно. Из-за сторис. Из-за фотографии. Из-за подписи, которую придумала женщина, которая не съела половину моего пирога.
Я вышла из комнаты. Закрыла дверь. Взяла телефон.
Я не стала писать. Я позвонила.
Алина подняла на четвёртый гудок. Голос — лёгкий, утренний, с зевком.
– О, Людок, привет. Ну что, не обижайся, я же—
– Ты знала, что Миша потерял работу, – сказала я.
Пауза.
– Ты знала, что у нас ипотека тридцать две тысячи и остаётся двадцать шесть на всё. Ты знала — я тебе рассказывала. В октябре, когда мы сидели в «Шоколаднице» и я плакала в салфетку. Ты сказала: «Держитесь, я рядом».
Алина молчала.
– И ты сфотографировала мой стол. И выложила на три тысячи двести человек. С подписью «когда экономят на гостях». Восемьсот сорок семь просмотров. Четыре скриншота. Они уже в чужих чатах. У людей, которых я не знаю.
– Люда, ну это просто—
– Мой муж это увидел, – я не повысила голос. Я говорила так же тихо, как Миша. – Он сидит в комнате. Смотрит в стену. И говорит, что не может нормально обеспечить семью. Из-за твоей шутки.
Тишина. Я слышала, как Алина дышит. Быстро.
– Ты сейчас удалишь сторис, – сказала я. – И выложишь новую. С текстом: «Я выложила фото ужина подруги и написала гадость. Подруга готовила пять часов из бюджета, который я трачу на один кофе. Мне стыдно».
– Люда, это—
– Если не выложишь — я выложу. С твоим именем. И со скриншотом.
Я положила трубку.
Сторис исчезла через три минуты. Я обновляла страницу — раз, другой. Исчезла.
Новую Алина не выложила.
Через час — сообщение: «Ладно, удалила. Но ты слишком серьёзно всё воспринимаешь. Это был юмор».
Не «прости». Не «мне стыдно». «Ты слишком серьёзно». Я — проблема. Не она. Я — слишком серьёзная. Она — весёлая. Всё в порядке.
Скриншоты остались. У четырёх человек минимум. Одна из них — я узнала через неделю — жена Мишиного начальника.
Миша пришёл с работы. Снял ботинки. Сел на табуретку в кухне. Ту самую. Молчал три часа. Я сидела рядом. Не спрашивала. Ждала.
– На работе сказали, – он говорил в стол. – «Ну что, жена борщом из капусты кормит?»
Не борщом. Запеканкой. Рецепт свекрови. «Гости на пороге». Из ничего. Но это неважно. Важно — ему сказали. На работе. При людях.
– Мне не стыдно за стол, – сказал он. – Мне стыдно, что я не могу это остановить.
Я положила руку на его. Мозоли. Ожоги. Металл. Мои трещины на костяшках — на его мозолях.
Бабушкина скатерть лежала в шкафу. Сложенная. Выцветшие васильки. Тридцать лет. Алина выложила её на три тысячи двести человек. Тридцать лет бабушкиных васильков — и хештег «бюджетненько».
Прошло пять недель. Алина не звонит. Не пишет. Через два дня после нашего разговора она выложила фото из ресторана. Устрицы. Бокал белого. Закат в окне. Подпись: «Знай себе цену 💅».
Я не знаю, видела ли она иронию. Скорее всего — нет.
Наташа написала мне: «Ты видела? Устрицы. После того, что она сделала». Я ответила: «Видела». Больше ничего не написала.
Запеканку из капусты я готовлю каждую неделю. Рецепт свекрови. «Гости на пороге». Капуста, яйца, сметана, духовка. Двадцать минут. Миша ест два куска. Молча. Иногда — три.
Скатерть я достала через неделю. Постирала. Погладила. Расстелила. Васильки — бледные, тридцатилетние. Мои.
Тысяча четыреста рублей. Шесть блюд. Пять часов. Руки в трещинах. Табуретка вместо стула. И восемьсот сорок семь человек, которые посмотрели на это и увидели шутку.
Я перегнула с угрозой скриншота? Или когда твою бедность выставляют на три тысячи человек — ты имеешь право требовать публичного ответа?
***
Вам понравится: