Я открыла холодильник, а там — шесть контейнеров. Пластиковые, с защёлками, одинаковые, в ряд. На верхней полке. На каждом — надпись чёрным маркером, печатными буквами, крупно, чтобы точно прочитала:
«НОРМАЛЬНАЯ ЕДА».
На первом. На втором. На третьем. На четвёртом, пятом, шестом. Шесть контейнеров. Шесть раз «нормальная еда». Как шесть пощёчин, аккуратно расставленных по полке.
Я стояла перед открытым холодильником в куртке — только с работы, сумка ещё на плече, кроссовки не сняла — и смотрела. Холод тёк на ноги. Компрессор гудел. А я стояла и читала. «Нормальная еда». «Нормальная еда». «Нормальная еда».
Значит, моя — ненормальная.
Я работаю администратором в частной клинике. Восемь часов, пять дней в неделю. Встаю в шесть. Готовлю завтрак — Кириллу и Маше. Овсянка на воде с бананом и орехами, или омлет с овощами, или творожная запеканка без сахара. Потом — обед в контейнерах: Кириллу в школу, Маше в сад. Индейка, булгур, брокколи. Или куриная грудка, киноа, салат. Вечером — ужин. Рыба с овощами. Или тефтели из индейки на пару, с гречкой. Пять раз в день я кормлю двоих детей. Каждый приём — продуманный. Белки, жиры, углеводы. Клетчатка. Витамины.
Четыре года назад я перешла на осознанное питание. Не диета — система. Прочитала четырнадцать книг. От Монтиньяка до Гандри, от «Китайского исследования» до Бубновского. Завела тетрадку — меню на неделю. Повесила на холодильник — магнитами, как расписание, чтобы не забыть, что размораживать. Понедельник — рыба. Вторник — курица. Среда — индейка. Четверг — говядина. Пятница — рыба. Суббота — варю бульон. Воскресенье — свободный день, можно блины.
Дети здоровы. Кирилл за три года ни разу не пропустил школу по болезни. Маша — один раз, ротавирус из сада, не от еды. Педиатр на последнем осмотре сказал: «Мамочка, что вы делаете? У ребёнка идеальный гемоглобин». Я сказала: «Кормлю». Он кивнул.
Но Валентина Петровна — мама Игоря, шестьдесят три года, тридцать пять лет повар в школьной столовой — считает, что я морю детей голодом.
Первый раз она приехала с сумкой через месяц после того, как я перешла на ПП. Большая клетчатая сумка — из тех, с которыми на рынок ходят. Внутри: кастрюля с котлетами, пирожки с картошкой, блины в фольге, банка сметаны и пакет с пряниками.
– Дети должны нормально есть, – сказала она, выставляя всё на стол. Она пахла жареным луком — всегда, даже в выходной, даже после душа. Тридцать пять лет у плиты. Лук въелся в кожу, в волосы, в голос.
– Я кормлю их нормально, – сказала я.
– Травой ты их кормишь. Кино, квино, как его... Ребёнку нужен борщ. Котлета. Хлеб с маслом. А не семена.
– Киноа — это крупа, Валентина Петровна. Как гречка.
– Гречка — это гречка. А это — баловство.
Она открыла мой холодильник и начала составлять. Кастрюлю — на верхнюю полку. Пирожки — на среднюю. Блины — к стенке. Сметану — в дверцу. Мои контейнеры с заготовками на неделю — подвинула. К краю. Как второсортное.
Она не спрашивала. Она — составляла. У неё привычка кормить: подкладывает на тарелку, не спрашивая. Наливает добавку, не спрашивая. Ставит в чужой холодильник, не спрашивая. Крупная, тёплая, руки — большие, сильные, привыкшие к кастрюлям на сорок порций. Она кормила триста детей в день. Тридцать пять лет. Триста порций борща — каждый вторник и четверг. Она знает, как кормить. Она — профессионал.
А я — администратор с четырнадцатью книгами.
Я дождалась, пока она уедет. Убрала котлеты в морозилку. Пирожки — в хлебницу, Игорь вернётся из рейса — съест. Блины — тоже. Мои контейнеры поставила обратно. На свои полки.
– Валентина Петровна, – сказала я ей по телефону вечером. – Я кормлю детей по плану. Белки, овощи, крупы. Это не трава. Это система.
– В наше время ели всё и не болели, – ответила она.
– В наше время средняя продолжительность жизни была шестьдесят семь лет.
Она повесила трубку.
Через месяц она привезла кастрюлю борща. Пятилитровую. Свинина, пережарка на подсолнечном масле, картошка, капуста, свёкла. Густой, жирный, с плёнкой сверху. К борщу — пирог с капустой. К пирогу — три банки варенья. Вишнёвое, малиновое, клубничное. На каждой банке — наклейка, подписанная маркером: «от бабушки».
Она ставила это в мой холодильник двадцать минут. Я знаю, потому что пришла с работы, и Кирилл сказал: «Бабушка двадцать минут в холодильнике ковырялась». Двадцать минут. Она вынула мои контейнеры — пять штук, заготовки на три дня, куриное филе замаринованное, овощи нарезанные, бульон, крупа запаренная, рыба — сложила их на стол. И поставила свои кастрюли. Борщ — наверх. Пирог — на среднюю. Варенье — в дверцу, вместо моего греческого йогурта без сахара.
Мои контейнеры простояли на столе четыре часа. Курица — протухла. Овощи — завяли. Бульон — скис. Полторы тысячи рублей продуктов.
Я позвонила ей.
– Валентина Петровна, вы заняли весь холодильник. У меня пропали заготовки на три дня. Полторы тысячи рублей.
– Зато дети поедят по-человечески, – сказала она.
По-человечески. А я, значит, кормлю — по-нечеловечески.
Игорь был в рейсе. Мурманск, четыре дня. Я написала ему: «Твоя мама выставила мою еду из холодильника и заставила своей. Полторы тысячи — в мусорку». Он ответил: «Мам хотела как лучше. Не ругайтесь, девочки».
Девочки. Мне тридцать пять. Его матери шестьдесят три. Девочки.
Борщ я отдала соседке. Пирог — тоже. Варенье поставила в шкаф — три банки, «от бабушки». Маркером. Печатными. Она любит подписывать. Всё, что выходит из её кухни, — подписано. Маркером. Как в столовой: бирка с датой, название, вес. Профессиональная привычка. Только в столовой пишут «Котлеты куриные, 150г, 17.04». А она пишет — «от бабушки». Как бренд.
В апреле Кирилл сказал фразу, которую я запомню навсегда.
Мы сидели за ужином. Я приготовила киноа с запечённой индейкой и овощами-гриль. Кирилл ткнул вилкой в кабачок. Потом в индейку. Потом положил вилку.
– Мам, – сказал он. – А почему ты не готовишь нормальную еду?
Я замерла. Рука с тарелкой — на полпути к Маше.
– Что значит «нормальную»?
– Ну, нормальную. Как у бабушки. Котлеты. Блины. Пюре. А ты делаешь... непонятное.
– Кирилл, это индейка. Ты любишь индейку.
– Бабушка говорит — это не еда. Это корм.
Корм. Девять лет. Третий класс. И он уже знает слово «корм» — в контексте маминой еды.
– Кто тебе сказал «корм»? – спросила я.
– Бабушка. Когда мы у неё были. Она сказала: «Мама вас кормом кормит, а бабушка — нормальной едой».
Маша ела. Ей шесть, ей всё равно. Она не слышала. Или слышала, но не запомнила. Пока.
Я встала из-за стола. Тихо. Ушла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду. И плакала четыре минуты. Не от обиды — от бессилия. Четыре года. Четырнадцать книг. Триста шестьдесят пять дней в году по пять приёмов пищи. И мой девятилетний сын считает, что я кормлю его кормом.
Я вышла. Вытерла лицо. Вернулась за стол. Доела киноа. Кирилл смотрел мультик. Маша размазывала кабачок по тарелке.
Я хотела позвонить Валентине. Хотела сказать: «Не говорите моему сыну, что я кормлю его кормом». Но не позвонила. Потому что знала ответ: «Я правду сказала. Ребёнку нужен борщ, а не ваша квинога».
А потом появились контейнеры.
Среда. Я на работе. Игорь дома — выходной между рейсами, лежит на диване, смотрит ютуб. Звонок. Мама приехала.
Валентина Петровна вошла с двумя сумками. В каждой — по три контейнера. Пластиковые, с защёлками, новые — она купила специально. И в каждом — еда. Котлеты. Картофельное пюре. Борщ. Блины. Тефтели. Макароны по-флотски.
Игорь потом рассказал — она провозилась на кухне полчаса. Разложила. Подписала. Поставила.
Я пришла в шесть. Сняла куртку. Открыла холодильник — за Машиным йогуртом.
Шесть контейнеров. Верхняя полка. В ряд. На каждом — чёрный маркер, печатные буквы. «НОРМАЛЬНАЯ ЕДА».
Первый — котлеты. «НОРМАЛЬНАЯ ЕДА».
Второй — пюре. «НОРМАЛЬНАЯ ЕДА».
Третий — борщ. «НОРМАЛЬНАЯ ЕДА».
Четвёртый — блины. «НОРМАЛЬНАЯ ЕДА».
Пятый — тефтели. «НОРМАЛЬНАЯ ЕДА».
Шестой — макароны по-флотски. «НОРМАЛЬНАЯ ЕДА».
Контейнеры стояли перед моим меню. Тем самым — на магнитах, на холодильнике. Понедельник — рыба. Вторник — курица. Среда — индейка. Меню, которое я составляю каждое воскресенье. Которое мне стоит полутора часов: посчитать калории, расписать продукты, составить список, заказать доставку. Полтора часа — каждую неделю. Четыре года.
Контейнеры стояли перед меню. Загораживали. Как стена. «Нормальная еда» — вместо понедельника, вторника, среды.
Мои контейнеры — с заготовками — были сдвинуты на нижнюю полку. К задней стенке. Как ненормальные.
Я стояла перед холодильником. Дети были в комнате. Маша рисовала. Кирилл делал уроки. Игорь лежал на диване.
– Игорь, – позвала я.
– М?
– Твоя мама подписала контейнеры «Нормальная еда» и поставила в мой холодильник.
– Угу. Вкусные котлеты, кстати. Я попробовал.
Я закрыла холодильник. Открыла ящик. Достала маркер. Тот самый — чёрный, перманентный. Он лежал на холодильнике — Валентина оставила. Или забыла. Или не забыла.
Я достала первый контейнер. Котлеты. «НОРМАЛЬНАЯ ЕДА». Зачеркнула. Одной линией, ровной, поперёк. И написала сверху:
«Котлеты. Свинина + говядина. Обжарка в масле. 24 г жира на порцию. 340 ккал».
Второй. Пюре. Зачеркнула.
«Пюре картофельное. Сливки 20%, масло сливочное 82,5%. 310 ккал. Простые углеводы».
Третий. Борщ.
«Борщ. Свинина, пережарка на подсолнечном масле. 380 ккал. Бульон жирный».
Четвёртый. Блины.
«Блины. Мука пшеничная высшего сорта, сахар, молоко 3,2%. Гликемический индекс — 85. Пустые калории».
Пятый. Тефтели.
«Тефтели. Фарш свиной, обжарка, белый рис. 290 ккал. Рафинированные углеводы».
Шестой. Макароны по-флотски.
«Макароны по-флотски. Мука в/с, свиной фарш, масло. 420 ккал. Тяжёлые жиры».
Я поставила контейнеры обратно. На верхнюю полку. В ряд. Надписями вперёд. Чтобы при открытии холодильника — первое, что видишь.
Сфотографировала. Все шесть. Крупно.
Потом сфотографировала меню на магнитах. Понедельник — рыба. Вторник — курица. Среда — индейка. С калориями, с граммами, с расчётом.
Открыла телефон. Нашла контакт «Валентина Петровна». Отправила фото контейнеров. Потом — фото меню. И текст:
«Спасибо за заботу. Вот что вы называете нормальной едой — с калориями и составом. А вот что едят мои дети — меню на неделю, расписанное по белкам, жирам и углеводам. 14 книг по нутрициологии за 4 года. Не "трава" — баланс. Не "корм" — система. Контейнеры заберите. И маркер тоже. P.S. В следующий раз, когда скажете моему сыну, что я кормлю его кормом, — скажите ему заодно, что его мама ни разу за три года не отвела его к врачу по болезни. Ни разу. Может, "корм" работает».
Отправила.
Игорь поднял голову от дивана.
– Ты что делаешь?
– Отвечаю твоей маме.
– Что отвечаешь?
– По пунктам.
Он встал. Подошёл к холодильнику. Открыл. Увидел контейнеры. Прочитал. «Котлеты. Свинина + говядина. Обжарка в масле. 24 г жира. 340 ккал». Прочитал второй. Третий.
– Свет, – сказал он тихо. – Это мамины котлеты.
– Я знаю. И на них написано «Нормальная еда». А на моих контейнерах ничего не написано — потому что я не подписываю свою еду. Мне не нужно доказывать, что она нормальная.
Телефон зазвонил через семь минут.
Валентина Петровна. Я не взяла. Она перезвонила. Я не взяла. Третий раз — голосовое. Я не стала слушать. Знаю, что там: «Ай, Света, ты совсем...» — и дальше про траву, про корм, про «в наше время».
Она написала Игорю: «Сынок, твоя жена меня оскорбила. Я тридцать пять лет кормлю детей. Триста человек в день. Ни одного отравления. А она мне — калории. Калории! В моих котлетах!»
Игорь прочитал. Посмотрел на меня.
– Мам обижена.
– А я — нет? Когда мой сын говорит, что я кормлю его кормом — я не обижена?
Он промолчал. Сел на диван. Взял пульт.
– Контейнеры-то убрать? – спросил он.
– Она заберёт. Сама.
Кирилл вышел из комнаты.
– Мам, а что на ужин?
– Индейка с булгуром.
– А бабушкины котлеты?
– Бабушка заберёт.
Он кивнул. Сел за стол. Я положила ему индейку. Он ел. Молча. Не сказал «непонятная». Не сказал «корм». Просто ел. Может, потому что бабушки не было рядом. Может, потому что ему девять, и он ещё не решил окончательно, чья еда — нормальная.
Прошло пять недель. Валентина Петровна забрала контейнеры. Все шесть. Приехала в субботу, молча открыла холодильник, молча сложила в сумку. Надписи мои — зачёркнутые, с калориями — она не стирала. Так и увезла. Маркер не забрала — он лежит на холодильнике. Чёрный, перманентный. Я не убираю. Пусть лежит.
Она приезжает. Без сумки. Без кастрюль. Без банок. Руки пустые — и от этого выглядит странно, как повар без фартука, как врач без халата. Она не знает, куда деть руки, если в них нет еды. Сидит на кухне, смотрит, как я готовлю. Молча. Один раз попробовала мою индейку с булгуром. Я положила ей — не спросила, просто положила, как она любит. Она съела. Медленно.
– Суховато, – сказала она.
Не «ненормально». Не «корм». «Суховато.» Для неё — это прогресс. Для меня — почти комплимент.
Кирилл на прошлой неделе попросил киноа. Сам. Без подсказки. Сел за стол и сказал: «Мам, сделай ту штуку с овощами». Ту штуку. Мою штуку. Непонятную, ненормальную, не бабушкину. Я сделала. Он съел. И добавки попросил.
Маша ест всё. Ей шесть. Ей всё равно — есть этикетка или нет, написано «нормальная» или не написано. Она ест, если вкусно. И не ест, если невкусно. Без идеологии. Без маркера.
Игорь вернулся из рейса. Мурманск, четверо суток. Открыл холодильник. Посмотрел на чистые полки — мои контейнеры, моё меню на магнитах, мой бульон, моя крупа.
– А мамины котлеты где? – спросил он.
– У мамы.
Он кивнул. Достал мою индейку. Разогрел. Съел. Сказал: «Нормально». И это слово — из его рта, без маркера, без подписи, без контейнера — прозвучало как самое честное, что я слышала за четыре года.
Я перечеркнула бабушкину еду маркером — буквально. Посчитала калории в котлетах, которые она жарила тридцать пять лет. Написала «пустые калории» на блинах, которые она пекла, наверное, с любовью. Может, и с любовью. Может, она правда хотела накормить внуков — просто, сытно, как умеет. Как тридцать пять лет кормила чужих детей. А тут — свои, родные. И их мать — кормит кормом.
Но она написала «Нормальная еда» на шести контейнерах и поставила их перед моим меню. Она не просто привезла еду — она подписала. Маркером. Чтобы я открыла холодильник и прочитала: твоя еда — ненормальная. Шесть раз. На шести контейнерах.
Перебор? Считать калории в бабушкиных котлетах — это паранойя? Или когда на твоей еде пишут «ненормальная» — имеешь право ответить тем же маркером?
***
Вам будет интересно прочитать: