Телефон лежал на тумбочке экраном вверх. Серёжа был в душе, а я просто потянулась выключить будильник – он зазвонил с его стороны кровати, мой разрядился ночью. Экран загорелся, и я увидела уведомление. Групповой чат. Название – «Семья (настоящая)». Последнее сообщение от Тамары Викторовны: «Серёженька, только не говори этой женщине».
Я не собиралась читать. Правда. Но слово «этой» ударило куда-то под рёбра, и палец нажал сам.
Восемь лет мы были женаты. Восемь лет Тамара Викторовна приезжала к нам на праздники, целовала меня в щёку, говорила «Леночка, какой вкусный пирог». Восемь лет я думала, что мы – семья. Одна семья. А у них, оказывается, была другая. Настоящая. Без меня.
Чат существовал три года. Три года. Кирюше сейчас пять – значит, она завела его, когда внуку было два. Участники: Тамара Викторовна, Серёжа, Инна – его сестра. Три человека. Я пролистала вверх. Двести с лишним сообщений только за последний месяц.
«Серёжа, скажи ей, чтобы Кирюшу подстригла. Ходит как беспризорник».
«Не говори ей, что мы в субботу собираемся. Пусть дома сидит, спокойнее будет».
«Инночка, посмотри, какое платье я Кирюше на утренник купила. Только Лене не показывай, она опять скажет, что я лезу».
Я листала и листала. Сообщение за сообщением. Голос Тамары Викторовны звучал в каждой строчке – я слышала его, читая. Этот сладковатый, уверенный тон. Тон человека, который точно знает, кто в семье лишний.
Шум воды в ванной прекратился. Я положила телефон обратно. Экраном вниз.
Серёжа вышел, вытирая голову полотенцем.
– Доброе утро, – сказал он.
– Доброе, – сказала я.
Он ничего не заметил. Я поняла это по его лицу – спокойное, сонное, обычное. Он не знал, что я видела. И мне стало страшно не от того, что прочитала. А от того, как легко он врал. Три года. Каждый день. «Мам звонила, ничего важного». «Инна написала, ерунда какая-то». Три года он читал, как его мать называет меня «эта женщина», и не сказал ей ни слова.
Я пошла на кухню варить кашу Кирюше. Руки работали сами – крупа, вода, соль, масло. А в голове крутилось одно: «настоящая». Они назвали свой чат «настоящая семья». Значит, я – ненастоящая. Восемь лет ненастоящая.
У нас был общий семейный чат. Назывался просто «Семья». Там были все – я, Серёжа, Тамара Викторовна, Инна, даже Костик, Иннин муж. Там поздравляли с праздниками, скидывали фотки Кирюши, договаривались о встречах. Обычный чат. Нормальный. Я думала – единственный. А он был ширмой. Витриной. Для меня – витрина, за которой шла настоящая жизнь. Без меня.
Через неделю был день рождения Кирюши в саду. Утренник. Я купила костюм зайчика, отпросилась с работы на два часа, приехала к одиннадцати. В раздевалке стояла Тамара Викторовна. С огромной коробкой.
– Леночка! – она улыбнулась. – А мы Кирюше подарок привезли. От всей семьи.
Коробка была перевязана голубой лентой. Я посмотрела на неё и почувствовала, как пол чуть качнулся.
– Какой подарок?
– Самокат! Электрический. Серёженька выбирал, Инночка заказала, а я оплатила. Сорок семь тысяч, между прочим. Но для внука ничего не жалко!
Сорок семь тысяч. Электрический самокат для пятилетнего ребёнка. Они выбирали, обсуждали, скидывались – всё в том чате. В «настоящем». А мне – сюрприз. Я, мать, узнаю последней, что мой сын получает подарок за сорок семь тысяч.
– Мы же не обсуждали это, – сказала я.
– А зачем обсуждать? Это подарок! Сюрприз! – она засмеялась и повернулась к воспитательнице. – Светочка, куда поставить?
Кирюша выбежал, увидел коробку, завизжал от восторга. Я стояла с костюмом зайчика в руках за четыреста рублей и смотрела, как мой сын обнимает свекровь.
– Бабушка, спасибо! Бабушка, самый лучший подарок!
Я улыбалась. На самом деле – нет. Но губы растянулись, потому что вокруг были дети, и воспитатели, и другие родители. Нельзя же при всех.
Вечером я сказала Серёже:
– Самокат за сорок семь тысяч. Без единого слова мне.
– Мам хотела сделать сюрприз. Что плохого?
– Плохо, что я – мать – узнаю о подарке одновременно с воспитательницей в детском саду. Плохо, что вы решали это втроём. Без меня.
– Лен, не раздувай.
Не раздувай. Его любимое. Любая моя эмоция – «раздуваешь». Любое моё возражение – «придираешься». Любая моя боль – «ерунда, мам хотела как лучше».
Я не стала продолжать. Он включил телевизор. Я легла лицом к стене.
Четыре дня спустя я снова заглянула в его телефон. Знаю – плохо. Знаю – нельзя. Но мне нужно было понять. Масштаб. Глубину. Сколько ещё я не знаю.
Я нашла быстро. Свекровь написала: «Девочки, ну посмотрите на неё. Фото с утренника». И прикрепила моё фото. То самое, где я стою с костюмом зайчика. Нормальное фото. Я в джинсах и свитере, волосы собраны.
Инна ответила: «Мам, ну что ты хочешь. Она себя запустила». И скинула три фотографии каких-то женщин из интернета. Ухоженные, причёсанные, в платьях. Подпись: «Вот так нормальные жёны выглядят».
Тамара Викторовна: «Вот именно. Серёжа, ты видишь? Инна правильно говорит».
Серёжа ответил смайликом. Рука-лицо. И всё. Ни «мам, прекрати». Ни «Лена нормально выглядит». Смайлик. Рука-лицо. Как будто ему неловко, но не настолько, чтобы сказать хоть слово.
Я закрыла телефон. Положила на место. Пошла в ванную. Посмотрела в зеркало. Джинсы и свитер. Волосы собраны. Тридцать три года, ребёнок, работа, дом. Нормальная. Обычная. Живая. Но для них – «запустила себя». Для них у нормальных жён укладка и платье. На утреннике. В детском саду. В одиннадцать утра во вторник.
Скулы свело. Я сжала край раковины. Стояла так минуту. Может, две. Потом умылась холодной водой и вышла.
Четыре праздника подряд я не была на семейных посиделках у свекрови. Четыре. Новый год. Восьмое марта. Пасха. День рождения Тамары Викторовны. Каждый раз Серёжа говорил: «Мам зовёт». А я тут же открывала общий чат – «Семья» – и видела: приглашение адресовано только Серёже и Кирюше. Меня не звали. Ни разу. Прямым текстом не говорили «не приходи» – просто не упоминали. Как будто меня не существует. Как будто Серёжа приходит один, с ребёнком, и это нормально. «Сынок, приезжай с Кирюшей к трём». Не «приезжайте». Не «с Леной». «С Кирюшей».
Первый раз я промолчала. Второй – спросила Серёжу: «А меня?» Он ответил: «Ну приходи, конечно, кто тебе запрещает». Но я видела в чате – там не «конечно». Там – «пусть дома сидит».
Третий раз я осталась дома. Четвёртый – тоже. Сидела на кухне одна и пила чай. Кирюша уехал с папой к бабушке. Тихо. Пусто. Чужая в собственной семье.
До дня рождения Серёжи оставалась неделя. Ему тридцать пять. Я купила подарок – часы, он давно хотел, откладывала три месяца. И тут случайно – опять случайно, я уже не притворяюсь, я лезла в его телефон целенаправленно – увидела новую переписку в «настоящем» чате.
Тамара Викторовна написала план. Подробный. По пунктам.
«1. Серёженькин день рождения. Отмечаем у меня. Суббота, с четырёх.
2. Гости: дядя Витя с Надей, тётя Рая, Инна с Костиком, соседи Мироновы.
3. Стол: я готовлю, Инна салаты, Костик за тортом.
4. Подарок: скидываемся на рыболовный набор (я уже посмотрела, 23 000 в «Спортмастере»).
5. Леночку не зовём. Скажем, что перенесли на воскресенье. Она спокойно посидит дома. Без этой женщины хоть нормально посидим».
Без этой женщины. Нормально посидим. На дне рождения моего мужа. Отца моего ребёнка. В доме его матери. Без меня. И все об этом знают. Инна знает. Костик знает. Дядя Витя с Надей, тётя Рая, соседи Мироновы – все. Все знают, что «эту женщину» не позовут. И никто – ни один – не сказал: «А как же Лена?»
Я читала этот список и чувствовала, как что-то внутри сдвинулось. Не сломалось – именно сдвинулось. Как тяжёлый шкаф, который стоял у стены восемь лет, и вдруг его качнули. И за ним – пыль, паутина и старые обои. Всё то, что копилось.
Пальцы были спокойные. Очень спокойные. Я сделала скриншоты. Все. Двести с лишним сообщений за месяц. Фото, которое обсуждали. Инкины «нормальные жёны». Серёжин смайлик. План дня рождения. Список гостей без моего имени. Пять скриншотов. Шесть. Двенадцать. Двадцать три.
Потом я открыла контакты мужа. Нашла всех. Дядю Витю. Тётю Раю. Костика. Надю. Мироновых. Даже бывшую одноклассницу Серёжи, которая была на нашей свадьбе. Добавила номера. Создала новый групповой чат. Назвала его «Семья (по-настоящему)».
И отправила. Все двадцать три скриншота. И одно сообщение: «Здравствуйте. Это Лена, жена Серёжи. Восемь лет я молчала. Вот что его мама пишет обо мне в закрытом чате. Вот что обсуждает его сестра. Вот что мой муж читает и молчит. Вот план его дня рождения, где меня нет. Делайте выводы».
Отправила и положила телефон на стол. Руки были ледяные, но не дрожали. Совсем не дрожали.
Через четыре минуты зазвонил Серёжин телефон. Потом мой. Потом опять его. Потом оба одновременно.
Серёжа вбежал в комнату с мокрыми руками – мыл посуду.
– Ты что сделала?! – глаза круглые, белые. – Мама звонит, рыдает!
– Пусть рыдает.
– Ты скинула нашу переписку! Всем! Дяде Вите, тёте Рае, Мироновым! Ты понимаешь, что ты сделала?!
– Понимаю. Я показала людям, которых вы зовёте на праздник без меня, почему меня там не будет.
– Это семейное дело! Это было внутри семьи!
Я посмотрела на него. Внимательно. Как будто в первый раз.
– Внутри какой семьи, Серёж? «Настоящей»? Где я – «эта женщина»?
Он замолчал.
– Три года, – сказала я. – Три года твоя мать писала «не говори этой». Три года твоя сестра скидывала фотки «нормальных жён». Три года ты отвечал смайликами. А мне – «не раздувай, мама хотела как лучше». Кто из нас раздувает, Серёж?
Телефон звонил не переставая. Я нажала «без звука» и положила в карман.
– Инна пишет, что ты сумасшедшая, – Серёжа смотрел в свой экран.
– Инна три года скидывала фото чужих женщин и писала, что я себя запустила. Пусть объяснит это дяде Вите.
– Мама говорит, у неё давление поднялось.
– У меня тоже восемь лет давление поднимается. Каждый раз, когда она целует меня в щёку и называет «Леночка», а через час пишет «без этой женщины».
Он сел на диван. Телефон в руках. Лицо серое. Мне не было его жалко. Впервые за восемь лет – не было. Потому что жалость кончилась где-то между «запустила себя» и «Леночку не зовём».
В субботу, на его день рождения, я собрала сумку Кирюше. Положила туда пижаму, сменную одежду, зубную щётку. Позвонила маме.
– Мам, мы приедем. На несколько дней.
– Что случилось?
– Потом расскажу.
Серёжа стоял в дверях.
– Лен, ты куда?
– К маме.
– С Кирюшей?!
– Он мой сын.
– Он и мой тоже!
– Тогда ты должен был сказать своей маме – не «смайлик рука-лицо», а «это моя жена, мать моего ребёнка, и вы не будете называть её "эта женщина"». Три года у тебя было на это время, Серёж. Три года.
Я застегнула Кирюше куртку. Он смотрел на нас обоих, не понимая.
– Мам, мы к бабе Тане?
– Да, солнце. К бабе Тане.
Мы вышли. Дверь закрылась. На площадке было прохладно, пахло чьим-то обедом. Я постояла секунду. Потом взяла Кирюшу за руку и пошла к лифту.
Часы для Серёжи остались в шкафу. Завёрнутые в подарочную бумагу. Три месяца откладывала.
Прошёл месяц. Тамара Викторовна не звонит. Ни мне, ни внуку. Инна заблокировала меня везде. Серёжа приезжает дважды в неделю – во вторник и субботу. Привозит Кирюше конструктор, сидит два часа, играет с ним на полу. Со мной разговаривает коротко. «Давай поговорим». Я говорю – «давай». Он молчит. Не извинился ни разу. Ни за чат. Ни за смайлик. Ни за «не раздувай». Живёт у матери. Тётя Рая позвонила мне через три дня после того чата. Сказала: «Лена, я не знала. Мне стыдно». Она единственная, кто позвонил.
Дядя Витя на дне рождения не был. Мироновы – тоже. День рождения, говорят, получился тихий. Тамара Викторовна, Инна, Костик и Серёжа. Настоящая семья. Без «этой женщины». Как и хотели.
А я сижу у мамы, пью чай на её маленькой кухне, и Кирюша рисует за столом. Подруга написала: «Лен, скриншоты – это жёстко. Можно было по-другому». Мама сказала: «Правильно. Нечего терпеть». Серёжа в последний вторник сказал: «Ты разрушила семью». А я подумала – какую? «Настоящую»?
***
Это будет интересно: