– Мам, ну мы же обсуждали, – Костя стоял с чемоданом у стойки регистрации и смотрел куда-то мимо меня.
Я обернулась. Зинаида Павловна шла к нам через весь зал вылета. Большой бордовый чемодан катился за ней, как верная собака. В руке — посадочный талон. На тот же рейс. В тот же город.
Три года я встречалась с Костей. Год из них — с его мамой в придачу. Она появлялась везде. На каждом дне рождения. На каждом ужине, который я готовила. Однажды пришла к нам в квартиру в субботу утром с тремя сумками продуктов и заявила, что будет жить неделю. Просто потому что «скучала по Костику».
Свадьбу я ждала как спасение. Наконец-то мы вдвоём. Наконец-то только мы.
И вот — аэропорт. И Зинаида Павловна в новых босоножках, с паспортом наготове.
– Я подумала, вам же скучно будет вдвоём! – она улыбнулась так, будто сделала нам подарок.
У меня язык прилип к нёбу. Восемь месяцев я копила на этот тур. Сто восемьдесят семь тысяч на двоих. Откладывала с каждой зарплаты, отказывала себе в новой куртке зимой, в сапогах, в парикмахерской. Костя добавил половину, но идея, бронь, выбор отеля — всё я. Каждый вечер после работы сидела на сайтах, сравнивала цены, читала отзывы. Восемь месяцев мечтала, как мы будем гулять вечером вдоль моря. Вдвоём.
– Костя, – я отвела его в сторону. – Ты знал?
Он не посмотрел мне в глаза.
– Она спрашивала, куда летим. Я сказал. Не думал, что она билет купит.
– Ты дал ей даты. И название отеля.
– Ну она же мама, Марин. Что я, врать буду?
Я стояла и смотрела на него. На этого тридцатилетнего мужчину, который не мог сказать матери «нет». Руки у меня были ледяные, хотя в аэропорту было жарко.
Зинаида Павловна уже стояла рядом.
– Ну что вы тут шепчетесь? Самолёт через час. Костик, помоги с чемоданом, он тяжёлый. Я туда твои любимые пряники положила, знаю, что в отелях кормят отвратительно.
Я сглотнула.
– Зинаида Павловна, это наше свадебное путешествие. На двоих.
Она посмотрела на меня так, будто я сообщила ей, что земля плоская.
– И что? Я же мать. Мне что, разрешение спрашивать?
Костя положил руку мне на плечо. Я подумала — сейчас скажет. Сейчас наконец объяснит.
– Марин, ну один раз. Она же уже билет купила. Не выбрасывать же.
У подруги Светки был браслет — тонкий, серебряный, с маленькой подвеской в форме компаса. Она подарила мне его перед поездкой. «На удачу», — сказала. Я сжала его на запястье. Подвеска впилась в кожу.
– Или ты скажешь ей, или скажу я, – тихо проговорила я Косте.
Он посмотрел на мать. Потом на меня. И промолчал.
Мы летели втроём. Зинаида Павловна сидела через проход и каждые двадцать минут передавала Косте пряники через мою голову.
В отеле выяснилось, что она забронировала номер. Соседний. Стена к стене. Шестьдесят четыре тысячи — и ни рубля она не просила у нас. Свои заплатила. Это потом станет её главным аргументом: «Я же за свой счёт! Я же никого не обременяю!»
Вечером мы стояли на балконе. Море внизу шумело. Красиво. Тепло. Ветер пах солью и цветами. Я ждала этот момент восемь месяцев. Костя обнял меня за плечи.
Телефон у него зазвонил.
– Костик, ты ужинал? Тут в ресторане рыба какая-то странная, я не буду это есть. Закажи мне в номер, ты же знаешь мой вкус.
Он ушёл. Я стояла на балконе одна. Море шумело. Но уже не так красиво.
А на тумбочке лежала записка: Зинаида Павловна оставила в нашем номере пакет с пряниками и своими таблетками от давления. «Чтоб под рукой были, мало ли».
Наше свадебное путешествие началось.
Стук в дверь раздался в шесть пятьдесят три. Я посмотрела на часы — цифры горели зелёным в темноте. Костя спал рядом, уткнувшись в подушку.
Стук повторился. Громче.
– Костик! Вставайте! Завтрак до девяти, а я хочу занять столик у окна!
Я накрыла голову подушкой. Но Зинаида Павловна стучала настойчиво, ритмично, как метроном. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук.
Костя встал. Открыл дверь. Я слышала шёпот, потом его голос: «Мам, мы подойдём позже».
– Позже там ничего не останется! Я уже два раза была на шведских столах за границей — знаю, как это работает. К восьми всё разберут.
Он вернулся в кровать.
– Она ушла? – спросила я.
– Ждёт в коридоре.
Мы пошли на завтрак в семь утра. В первый день отпуска. Свадебного.
За столом Зинаида Павловна достала блокнот. Настоящий блокнот. С закладками.
– Так. Я тут составила план. Сегодня — старый город, там надо три часа минимум. Завтра — рынок, я хочу специи купить. Послезавтра — та крепость на горе. И Костик, тебе надо шорты купить, эти уже неприличные, вон на коленке нитка торчит.
Я молча ела омлет.
– Марина, ты что молчишь? Тебе не интересно?
– Я бронировала катамаран на сегодня. На двоих. На два часа, с двенадцати.
Она подняла брови.
– Катамаран? Зачем вам катамаран? Костя воды боится с детства. Помнишь, Костик, как ты в пять лет в бассейне чуть не утонул? Я тебя тогда сама вытащила, воду откачивала.
– Мам, я нормально плаваю.
– Плаваешь, – она махнула рукой. – Как топор ты плаваешь. Нет, никакого катамарана. Я уже позвонила на ресепшен, отменила.
Я отложила вилку.
– Вы отменили мою бронь?
– Ну а что делать, если вы сами не думаете? Без меня пропадёте, – она улыбнулась и подлила себе кофе.
Без неё пропадём. Я запомнила эту фразу. Она потом пригодится.
Костя сидел и мазал хлеб маслом. Ни слова.
Я встала.
– Ты куда? – Зинаида Павловна подняла голову.
– На пляж.
– Одна? А мы?
– Вы составили план. Идите по плану.
Я ушла. Взяла полотенце, книжку, бутылку воды. Нашла лежак на дальнем конце пляжа, где не было ни одного знакомого лица. Отключила телефон. Четыре часа. Четыре часа тишины. Волны, крики чаек, шелест страниц. Я так давно не слышала тишину. Даже в нашей квартире Зинаида Павловна присутствовала — если не лично, то голосом из Костиного телефона.
Кожа порозовела от солнца. Я купила себе персик у продавца на пляже, и сок стекал по пальцам, липкий и сладкий. Никто не говорил мне, что персики надо есть над тарелкой.
Когда я вернулась в отель, Костя сидел на кровати. Лицо красное.
– Четыре часа, Марин. Четыре часа телефон выключен. Мама думала, ты утонула.
– Я на пляже была.
– Она плакала.
– Она отменила мою бронь, Костя. Мою. За которую я заплатила. Две тысячи четыреста рублей.
Он потёр переносицу.
– Она хотела как лучше.
– Она хочет как лучше уже четыре года. На нашей свадьбе она четырнадцать раз переделывала меню. Четырнадцать. Я считала. Убрала мой торт и заказала свой. Пересадила моих родителей с первого стола на третий. И ты каждый раз говоришь — она хотела как лучше.
Костя молчал.
– Кто сказал ей даты поездки?
– Я.
– Кто назвал название отеля?
– Я.
– Кто дал ей наш номер рейса?
Пауза.
– Я, – он опустил глаза.
Я села рядом. Не обняла. Не погладила по руке. Просто села.
– Костя. Это свадебное путешествие. Наше. Не её.
Он кивнул. Но я видела — он уже думал, как бы не расстроить маму.
Вечером Зинаида Павловна сидела с нами в лобби-баре и рассказывала паре из Воронежа, как она «спасла детей от катамарана». Те вежливо улыбались. Я пила апельсиновый сок и молчала.
Ночью в стену раздался стук. Три раза. Это был её условный сигнал: «Я не сплю, и вы не спите».
Мы не спали.
На пятый день случился ресторан.
Мы сидели за общим столом с четырьмя другими парами — отель был маленький, ужины общие, столы длинные, как в столовой. Свечи, салфетки, вино. Почти красиво.
Зинаида Павловна сидела между мной и Костей. Буквально — между нами. Стул втиснула сама.
Принесли рыбу. Она попробовала, скривилась.
– Вот видишь, Костик, что бывает, когда жена не умеет готовить? Он привыкает к ресторанной еде, а дома — макароны.
Пара напротив перестала жевать.
– Я нормально готовлю, – сказала я. Тихо.
– Нормально? – Зинаида Павловна повернулась ко мне. – Нормально — это когда мужу не стыдно друзей позвать. Ты борщ хоть раз в жизни варила? Настоящий, свекольный?
Мужчина напротив уткнулся в тарелку. Его жена смотрела на меня с сочувствием. Или с любопытством. Когда тебя унижают при людях, ты перестаёшь различать.
– Марина даже борщ варить не умеет, – Зинаида Павловна обратилась уже ко всему столу. – Куда ей мужа кормить. Я Костику каждое воскресенье контейнер готовлю — щи, котлеты, пироги. А она разогревает.
Шесть пар глаз смотрели на меня. Тишина. Только вилка кого-то звякнула о тарелку.
Я положила салфетку на стол. Спокойно. Пальцы не дрожали — я удивилась этому. Внутри было горячо, но руки были спокойные.
– Зинаида Павловна, – я посмотрела на неё. – Вы сюда сами приехали. Без приглашения. В наше свадебное путешествие. Может, пора домой?
Стол замер. Даже официант остановился с подносом.
Зинаида Павловна открыла рот. Закрыла. Лицо пошло пятнами.
– Костя! Ты слышишь, что она мне говорит?!
Костя сидел с вилкой в руке и смотрел в тарелку. Рыба остывала.
– Мам, – он сказал это так тихо, что я еле расслышала. – Марина просто устала.
– Устала?! Это я устала! У меня давление! Сердце!
Она встала из-за стола. Стул отъехал назад и ударился о стену. Салфетка упала на пол.
– Мне плохо! Костя, проводи меня! У меня сердце!
Он посмотрел на меня. Я видела эти глаза — в них была мольба. «Не заставляй выбирать». Четыре года я видела эту мольбу. Каждый раз одну и ту же.
– Иди, – сказала я.
Он ушёл с ней. Я осталась за столом. Шесть незнакомых людей делали вид, что ничего не произошло. Женщина из Воронежа положила мне руку на плечо.
– Держись, – прошептала она.
Я доела рыбу. Она была холодная.
Вернулась в номер в десять. Кости не было. Он сидел у матери — она «не отпускала». Телефон: три пропущенных от него. Одно сообщение: «Мам просит, чтоб ты извинилась. Пожалуйста, Марин, ради меня».
Я не ответила. Легла. Потолок белый, гладкий. Вентилятор крутился еле слышно.
За стеной Зинаида Павловна громко разговаривала по телефону. Я слышала обрывки: «довела до инфаркта», «невестка — хамка», «Костик, бедный мой мальчик».
Шесть ночей из восьми. Шесть ночей свекровь стучала в стену, звонила, требовала. Шесть ночей Костя уходил к ней «на минутку» и возвращался через час. Свадебное путешествие.
Я лежала и думала о том, что завтра — предпоследний день. И что я забронировала ресторан на крыше. На двоих. С видом на закат. Три недели назад, ещё из дома. Потому что хотела хотя бы один вечер — наш.
Компас на браслете холодил запястье.
Последний вечер. Я надела платье — белое, с открытыми плечами. Купила его за три месяца до поездки. В маленьком магазине на Покровке, где продавщица сказала: «Вас муж в таком не отпустит — слишком красивая». Я засмеялась тогда. Сейчас не смеялась.
Каблуки. Серьги. Браслет от Светки. Волосы распущены — впервые за всю поездку я не убирала их в хвост.
Костя стоял у зеркала, застёгивал рубашку. Белая. Я купила ему тоже — к моему платью.
– Красиво, – он посмотрел на меня. И впервые за неделю улыбнулся по-настоящему.
Я подошла. Поправила ему воротник. Он пах одеколоном, который я подарила ему на свадьбу. Мне хотелось верить, что этот вечер будет нашим.
Стук.
Не в дверь. В стену. Три раза.
Потом — в дверь.
Я открыла.
Зинаида Павловна стояла на пороге. Платье — тёмно-синее, в крупный цветок. Бусы. Туфли на небольшом каблуке. Губы накрашены.
– О, как красиво! Вы нарядились! Я тоже готова, пять минут подождите, только сумку возьму.
Я не двинулась с места.
– Зинаида Павловна, ресторан забронирован на двоих.
– Ну позвони, попроси столик на троих. Там же ресторан, не поликлиника, место найдут.
Костя за моей спиной застыл. Я слышала, как он перестал дышать.
– Мам, – начал он.
– Костик, ты что, маму не хочешь взять? – она улыбалась. Но глаза не улыбались. Глаза считывали. Оценивали. Ждали, кто прогнётся первым.
Четыре года. Четыре года я прогибалась. Четырнадцать правок в свадебном меню — и я молчала. Отменённый катамаран — и я ушла на пляж. Борщ при людях — и я просто попросила уехать. Каждый раз я отступала. Каждый раз находила вежливую форму. Каждый раз надеялась, что Костя скажет сам.
Он не сказал.
Мне стало жарко. Потом холодно. Пальцы нашли браслет, компас впился в подушечку большого пальца. Больно. Но эта маленькая боль вдруг стала чем-то вроде точки опоры.
Я сделала шаг вперёд. Встала в дверном проёме. Зинаида Павловна была на полголовы выше меня, шире в плечах, крупнее. Я чувствовала запах её духов — сладких, густых, навязчивых, как она сама.
– Зинаида Павловна, – голос не дрогнул. Я сама удивилась. – Четыре года я молчала. Вы залезли в нашу свадьбу. Переписали меню, убрали мой торт, пересадили моих родителей. Вы залезли в наше путешествие — приехали без спроса, заселились в соседний номер. Вы стучали в стену каждую ночь. Отменяли мои планы. Унижали меня при чужих людях. Шесть ночей из восьми. Я считала.
Она отступила на полшага. Глаза расширились.
– Этот ужин — мой. Я его забронировала. Я за него заплатила. Я восемь месяцев на него копила. И муж — мой. Не ваш. Ваш сын — мой муж. Идите в свой номер.
Тишина. Коридор отеля, ковровая дорожка, два бра на стене, свет тёплый, жёлтый. Где-то внизу играла музыка.
– Костя! – она повернулась к нему. Голос сорвался. – Костя, ты слышишь?!
Костя стоял за моей спиной. Я не оборачивалась. Если бы обернулась — увидела бы его лицо, и, может, не выдержала бы. Потому что он выглядел так, будто его разрывает пополам.
– Мам, – он сказал. – Иди в номер. Пожалуйста.
Зинаида Павловна посмотрела на него. На меня. На него.
– Ты выбираешь её?
– Мам. Иди.
Она развернулась. Каблуки простучали по коридору — чётко, ритмично, как её утренний стук в дверь. Дверь её номера хлопнула.
Я стояла в проёме. Ноги стали ватные. Компас на браслете блестел в свете бра.
Костя положил руку мне на поясницу.
– Пойдём, – сказал он.
Мы пошли.
Ресторан на крыше был маленький, столов десять. Наш — у края, с видом на бухту. Закат уже начался. Небо розовело, потом краснело, потом стало фиолетовым. Вода внизу блестела, будто кто-то рассыпал монеты.
Мы сели. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Впервые за восемь дней — только на меня.
– Ты красивая, – сказал он.
Я не ответила. Взяла бокал. Вино было терпкое, тёплое. Руки наконец перестали быть ледяными.
– Она не позвонила, – сказала я через час.
– Нет.
– Ты проверял телефон?
Он помолчал.
– Четыре раза.
Я не стала ругать. Не стала говорить «положи телефон». Он и так знал.
Мы досидели до темноты. Море внизу стало чёрным, только огни яхт покачивались далеко, у горизонта. Я доела десерт — что-то шоколадное, с ягодами. Вкусно. Я запомнила вкус. Потому что это был единственный ужин за всю поездку, когда я ела не торопясь.
По дороге в номер я не смотрела на дверь свекрови. Просто прошла мимо. Костя тоже.
Ночью стука не было. Первая ночь без стука. Первая ночь, когда за стеной было тихо.
Утром мы улетали. Зинаида Павловна ждала в лобби. Глаза красные. Молчала. Всю дорогу до аэропорта, весь рейс — молчала. И это молчание было громче любого крика.
В самолёте Костя взял мою руку и держал до посадки. Три часа. Не отпускал. Пряники лежали в его рюкзаке — он так и не съел ни одного.
Прошёл год. Зинаида Павловна звонит Косте каждый день. Ровно в восемь вечера. Он берёт трубку, уходит на балкон, разговаривает пятнадцать минут. Мне — ни звонка. Ни одного за двенадцать месяцев.
Говорят, она рассказывает родне, что я «украла сына». Что я «хамка». Что я «закрыла дверь перед больной женщиной в чужой стране».
Костя ездит к ней по субботам. Один. Я не мешаю. Привозит обратно контейнер с котлетами, ставит в холодильник. Я не трогаю. Он съедает за два дня.
В отпуск мы летали этим летом. Вдвоём. Даты — только между нами. Зинаида Павловна узнала, когда мы уже вернулись. Обиделась заново. Сказала Косте: «Без меня пропадёте».
Мы не пропали. Мы наконец нашлись.
Но я до сих пор думаю о том вечере. О дверном проёме. О её глазах. О каблуках по коридору.
Перегнула я тогда? Или четыре года молчания — достаточный повод, чтобы наконец закрыть дверь?
***
Вам это понравится: