– Ну что, покажите наконец ребёнка-то, – Зинаида Павловна протянула руки, даже не разувшись в прихожей.
Мы с Димой вернулись из роддома четыре дня назад. Сын. Тёмочка. Три четыреста, пятьдесят два сантиметра. Здоровый, спокойный. Спал по три часа, ел хорошо. Я ещё не отошла от родов – шов тянул, спина ломила, спала урывками. Но счастливая была так, что даже боль казалась фоном.
Зинаида Павловна – Димина тётка. Старшая сестра его отца. Шестьдесят один год. Жила в Серпухове, но по любому семейному поводу приезжала в Москву. Контролировала, оценивала, выносила вердикт. Так было всегда – Дима рассказывал. Когда он поступил в институт, Зинаида Павловна сказала: «Ну, посмотрим, вылетишь ли на первой сессии». Когда мы поженились, она оглядела меня с ног до головы и спросила: «А готовить умеешь?» Я ответила, что умею. Она хмыкнула.
Три года я терпела эти хмыканья. Ради Димы. Ради мира в семье.
И вот она стояла в прихожей, в пальто, с пакетом в руке – «гостинцы привезла» – и тянула руки к ребёнку, которому не исполнилось и недели.
Дима взял у неё пакет. Я вынесла Тёму из спальни.
Зинаида Павловна посмотрела на него. Долго. Секунд десять. Я стояла, держала сына, ждала. Обычного «ой какой хорошенький». Или хотя бы «здоровенький, слава богу».
– Тёмненький какой, – сказала она.
У Тёмы были тёмные волосики. Мягкий пушок на голове, почти чёрный. Брови тёмные. Глаза пока мутные, серо-синие, как у всех новорождённых. Но ресницы – густые, чёрные. Мои. Я брюнетка. Мама моя брюнетка. Бабушка была. Нормально, что ребёнок тёмненький.
Но Зинаида Павловна смотрела так, будто увидела что-то подозрительное.
– У Ковалёвых все светленькие, – сказала она. – Дима светлый. Отец его светлый. Я светлая. Мама была русая. А этот – тёмненький.
Этот. Она сказала «этот» про моего сына, которому четыре дня.
– У меня вся семья тёмная, – сказала я. Спокойно. – Ген доминантный. В школе проходили.
Зинаида Павловна не услышала. Или сделала вид.
– Ну, бывает, конечно, – она пожала плечами. – Всякое бывает.
Дима стоял рядом. Я почувствовала, как он напрягся. Но промолчал. Он всегда молчал, когда тётка говорила гадости. Привычка с детства – не спорить с Зинаидой Павловной, переждать.
Я унесла Тёму в спальню. Положила в кроватку. Руки были ледяные, хотя в квартире двадцать четыре. Постояла над ним. Он спал. Губки розовые, носик курносый. Мой сын. Наш с Димой сын.
Вышла в кухню. Зинаида Павловна уже сидела за столом, пила чай. Дима наливал ей вторую чашку.
– А нос-то у него чей? – спросила она, помешивая сахар. – У Ковалёвых носы прямые. У Диминого отца – прямой. У Димы – прямой. А у этого – кнопочкой.
– У моей мамы такой нос, – сказала я.
– Ну-ну, – она отпила чай. – Я просто говорю. Не похож он на нашу породу. Вообще ни одной черты ковалёвской.
Ни одной черты. Ребёнку четыре дня. У него лицо размером с ладонь. Он ещё менялся каждый час – утром был одним, к вечеру другим. Все новорождённые так. Но Зинаида Павловна уже вынесла приговор. Не похож.
Дима поставил чайник на стол. Чуть громче, чем нужно.
– Тёть Зин, хватит.
– А я что? – она подняла брови. – Я ничего. Наблюдение.
Наблюдение. Так она это называла. Три года одних наблюдений.
Когда мы делали ремонт, Зинаида Павловна приехала «помочь», оглядела кухню и сказала: «Обои дешёвые. У Ковалёвых всегда вкус был, а тут – ну, бывает, жена выбирала». Когда я сварила борщ на семейный обед, она попробовала, отодвинула тарелку и сказала: «Свёкла не та. Ковалёвские женщины знают, какую свёклу брать». Я варила три часа. Свёклу запекала отдельно. Бульон на мозговой кости. Она не доела.
И вот теперь – мой сын. Четыре дня от роду. Тёмненький. Не их породы.
Она уехала к вечеру. Я кормила Тёму и молчала. Дима подошёл, сел рядом.
– Лен, не обращай внимания. Она всегда такая.
– Она намекнула, что ребёнок не твой, – сказала я.
Он замолчал. Потом потёр лицо.
– Да ладно тебе. Она просто цвет волос обсуждала.
Цвет волос. «Не похож на нашу породу». «Всякое бывает». Это, по его мнению, про цвет волос.
Я не стала спорить. Ребёнок заснул. Я легла. Шов тянул. Глаза закрылись сами.
Через две недели Зинаида Павловна позвонила и сказала, что приедет на выходные. «С Вадиком заодно заскочим, он давно Москву не видел».
Вадик – её сын. Тридцать четыре года. Светлые волосы, голубые глаза. Тонкие черты лица. Зинаида Павловна им гордилась – «настоящий Ковалёв, вылитый дед». Вадик работал на заводе в Серпухове, был тихий, неконфликтный. С Димой они ладили.
Суббота, одиннадцать утра. Звонок в дверь. Зинаида Павловна и Вадик. Она – в парадном жакете, с тортом. Он – в куртке, с пакетом яблок из своего сада.
Вадик заглянул в кроватку, улыбнулся.
– Классный пацан. Крепкий.
Зинаида Павловна подошла, посмотрела.
– Ну, всё такой же тёмненький, – она сказала это не мне. Вадику. И добавила: – В Ковалёвых ничего. Ни носа, ни лба, ни ушей. Вообще другая порода.
Вадик промолчал. Дима промолчал. Я стояла в дверях кухни и чувствовала, как горло перехватывает. Не от обиды – от злости. Холодной, ровной, как стальная линейка.
Четыре дня назад она сказала это впервые. Я проглотила. Но два раза подряд – это уже не наблюдение. Это утверждение. При сыне, при муже, при Вадике. «Другая порода». Все поняли, что она имела в виду.
Мы сели за стол. Зинаида Павловна резала торт. Рассказывала про соседку, которая «тоже родила тёмненького, а муж-то у неё светлый, ну и развелись потом, конечно». Она не смотрела на меня. Но каждое слово было для меня. Я это чувствовала. Дима чувствовал – он сидел рядом, сжав челюсть. Но молчал.
– А вот Вадик, – Зинаида Павловна погладила сына по плечу, – вылитый дед Иван. Один в один. Порода сразу видна.
Вадик смутился. Наклонил голову. Ему было неудобно.
И вот тут я увидела кое-что. Посмотрела на Вадика – внимательно. Тонкие черты лица. Узкий подбородок. Светлые глаза, но не голубые, как у Ковалёвых, а скорее серо-зелёные. Нос – не прямой, как у Димы и его отца. С горбинкой. Лёгкой, но заметной.
Я вспомнила фотографию деда Ивана. Она стояла у свекрови на серванте. Крупный мужчина. Тяжёлая челюсть. Широкий лоб. Нос – прямой, массивный. Никакой горбинки. Вадик на него похож не был вообще. Ни одной чертой.
Сердце стукнуло. Мысль была некрасивой. Я её отогнала.
А потом Зинаида Павловна сказала ещё одну фразу. Негромко, но так, что услышали все.
– Дим, ты бы провёл тест. Сейчас это просто. Для спокойствия.
Тест. Она предложила моему мужу сделать тест ДНК. При мне. На моей кухне. Через три недели после родов, когда у меня ещё шов не зажил.
Вилка в моей руке замерла. Пальцы сжали металл.
Дима повернулся к ней.
– Тёть Зин, прекрати.
– Ну а что, Дим? – она пожала плечами. – Я за тебя волнуюсь. Мать твоя мне не простит, если я промолчу.
Мать Димы – моя свекровь Людмила Ивановна – была нормальной женщиной. Тёму видела на третий день, плакала от счастья, сказала: «Глаза мамины, а губы – Димкины». Ни слова про «породу». Ни намёка.
Но Зинаида Павловна говорила от её имени. Без спроса. Как всегда.
Я отложила вилку. Положила ладони на колени. Они были мокрые.
Три года. Обои дешёвые. Свёкла не та. Готовить не умеет. А теперь – ребёнок не его.
Шов тянул. Спина ломила. Тёма заплакал в спальне. Но я не встала. Я посмотрела на Зинаиду Павловну.
– Подождите минуту, – сказала я.
Встала. Вышла в комнату. Открыла нижний ящик комода. Там лежал семейный альбом Ковалёвых. Толстый, в бордовой обложке. Людмила Ивановна подарила нам на свадьбу – «чтобы знала нашу семью». Я его листала несколько раз. Смотрела фотографии деда Ивана, бабы Клавы, Димы в детстве. И там же были фотографии Зинаиды Павловны. Молодой. С мужем. С маленьким Вадиком.
Я нашла нужную страницу. И вернулась на кухню.
Положила альбом на стол. Раскрыла.
– Зинаида Павловна, – сказала я. – Вы говорите, что мой сын не похож на Ковалёвых. Что нет ни одной черты. Давайте посмотрим на семейные фотографии. Раз уж мы про породу.
Она насторожилась. Но кивнула – ей же нечего бояться, правда? Вадик – «вылитый дед Иван».
Я показала фотографию деда Ивана. Крупное лицо, тяжёлый подбородок, прямой нос, тёмные глаза. Рядом – бабушка Клава. Круглолицая, русая, курносая.
– Вот дед, – сказала я. – Нос прямой. Подбородок широкий. Глаза тёмные.
Потом перевернула страницу. Дима в пять лет. Круглолицый, светловолосый, но нос – отцовский, прямой. Подбородок квадратный. Видно было сразу – Ковалёв.
– А вот Дима, – сказала я. – Нос прямой. Подбородок – ковалёвский. Всё на месте.
Зинаида Павловна кивала. Довольная. Ещё не поняла.
Я перевернула ещё одну страницу. Вадик в три года. На руках у Зинаиды Павловны. Рядом – её муж Геннадий. Геннадий, который ушёл от неё, когда Вадику было шесть. Про него в семье не говорили. Зинаида Павловна упоминала его только как «тот, кто бросил».
Я поставила альбом так, чтобы все видели.
– А вот Вадик, – сказала я. – Три года. Тонкие черты. Узкий подбородок. Нос с горбинкой. Глаза серо-зелёные.
Тишина.
– А вот дед Иван, – я показала пальцем на соседнюю страницу. – Широкий подбородок. Тяжёлая челюсть. Прямой нос. Тёмные глаза.
Тишина.
– И вот Геннадий, – я перевернула ещё одну страницу. Свадебная фотография. Зинаида Павловна – молодая, в белом платье. Рядом – Геннадий. Тонкое лицо. Узкий подбородок. Нос с горбинкой. Серо-зелёные глаза. Вадик – его копия. Полная. Безоговорочная.
И ни одной ковалёвской черты.
– Вадик похож на своего отца, – сказала я. – На Геннадия. Не на деда Ивана. Ни носа, ни лба, ни подбородка ковалёвского. Ваши слова – «вообще другая порода». Только почему-то, когда ваш сын не похож на Ковалёвых – это нормально. А когда мой – значит, надо тест ДНК делать.
Вадик смотрел на фотографию отца. Молча. Потом перевёл взгляд на свои руки. У Геннадия на фото были такие же пальцы – длинные, тонкие. Не ковалёвские. Совсем.
Дима смотрел на тётку. Впервые за три года – не молчал, а именно смотрел. Без жалости.
Зинаида Павловна сидела белая. Рот приоткрыт. Чашка в руке накренилась – чай потёк по пальцам, и она даже не заметила.
– Ты, – она начала. Голос дрогнул. – Ты что себе позволяешь?
– Я показываю семейный альбом, – ответила я. – Вашей семьи. Разве это что-то плохое? Вы же сами сказали – порода сразу видна.
Зинаида Павловна встала. Стул отъехал по полу с визгом. Она хотела что-то сказать, но посмотрела на Вадика – и замолчала. Потому что Вадик смотрел на неё. Тихо. Без злости. Но с вопросом.
Она схватила сумку и вышла из кухни. Дверь хлопнула через пятнадцать секунд.
Вадик остался. Сидел, смотрел в стол.
– Я на батю похож, – сказал он. Не вопрос. Утверждение. Он, видимо, всегда это знал. Просто молчал, как все Ковалёвы.
– Похож, – сказал Дима. – И ничего в этом плохого нет.
Вадик кивнул. Посидел ещё минут пять. Потом встал, собрался.
– Лен, извини за мать, – сказал он в прихожей.
И ушёл.
Я закрыла дверь. Прислонилась спиной. Прижала затылок к холодному дереву. В спальне заплакал Тёма – тихо, не надрываясь. Просто проголодался. Нормальный детский плач.
Я стояла и слушала его. Мой сын. Тёмненький, курносый, с моими ресницами и Димиными губами. Четыре недели на этом свете. И уже кто-то решил, что он «не той породы».
Вечером Дима убрал со стола. Помыл посуду. Подошёл ко мне, когда я кормила Тёму.
– Ты жёстко с ней, – сказал он.
– А она со мной – мягко?
Он помолчал.
– Нет. Не мягко.
Прошло два месяца. Зинаида Павловна не приезжает. Не звонит. Через Людмилу Ивановну передала, что я «вывернула альбом наизнанку и опозорила её при сыне». Что «нормальная невестка так бы не сделала». Что «в их семью пришла хамка».
Людмила Ивановна позвонила мне, выслушала мою версию. Помолчала. Потом сказала: «Лен, я тебя понимаю. Но Зина – старшая, ей тяжело. Может, не надо было при Вадике?»
Может, не надо было.
А может, надо. Потому что три года хмыканий. Борщ – не тот. Обои – дешёвые. Ребёнок – не той породы. Тест ДНК – для спокойствия.
Вадик, кстати, пишет иногда. Присылает мемы. Спрашивает, как Тёма. Ни слова про тот обед. Но однажды скинул фотку – свою детскую, рядом с отцовской. И подпись: «Мать убьёт, если увидит». Похожи были – как отражение.
Коля, сосед, которому я рассказала за чаем, покачал головой: «Ну ты дала. Правильно, конечно. Но жёстко».
Подруга Наташа написала: «Лен, ты красавица. Давно надо было».
А я до сих пор не знаю. Может, можно было по-другому. Тихо. Один на один. Без Вадика. Без альбома на столе.
Но она три недели назад при муже и племяннике предложила сделать тест ДНК на моего ребёнка. На моей кухне. Через три недели после родов.
Перегнула я тогда с альбомом? Или правильно сделала? Как бы вы поступили на моём месте?
***
Это интересно: