Она приехала с тремя чемоданами. На недельку.
Первый — большой, на колёсах, бордовый, с биркой от поезда Саратов — Москва. Второй — средний, мягкий, с молнией, из которого торчал угол пледа. Третий — сумка, тяжёлая, в которой что-то звякало — потом выяснилось: банки с вареньем, шесть штук, абрикосовое, «своё, не магазинное».
И тапочки. Розовые. С помпонами. Она достала их из сумки первыми — ещё в прихожей, ещё не раздевшись — и поставила у двери. Ровно. Носками к выходу. Как флаг.
Саша сказал в октябре: «Мам поживёт недельку. У неё трубы меняют, шумно, пыль. Потерпишь?»
Я потерплю. Неделька. Семь дней. Семь завтраков, семь ужинов, семь «спокойной ночи». Семь — это конечное число. Я — переводчик, я работаю со словами, я знаю: «неделька» — это уменьшительно-ласкательное от «неделя». Маленькая неделя. Совсем крошечная. Потерплю.
Пятьдесят шесть квадратных метров. Двушка. Пять лет я строила этот дом. Не «обставляла» — строила. Каждый стул, каждая полка, каждый сантиметр. Рабочий стол — у окна, потому что свет. Диван — у стены, потому что вечером солнце не бьёт в экран. Кухонный стол — развёрнут к стене, потому что я ем одна днём и мне нравится смотреть на стену с открытками, которые я привожу из каждой поездки. Шкаф — в углу, дверца открывается вправо, потому что я — правша. Каждый предмет — на своём месте. Как слово в предложении. Убери — и смысл рассыпается.
Галина Аркадьевна вошла и начала переставлять.
Не сразу. Первую неделю — нет. Первую неделю она была гостьей. Вежливой, тихой, благодарной. Варила борщ, мыла посуду, говорила: «Никочка, спасибо, что приютила.» Я думала — ничего. Потерплю. Семь дней.
На восьмой день я спросила Сашу: «Когда мама?..»
– Трубы ещё не доделали. Скоро.
На двенадцатый: «Саш, трубы?»
– Кран ещё подтекает. Пару дней.
На восемнадцатый: «Саша.»
– Ей тяжело одной. Ты же видишь. Потерпи.
Потерпи. Семь дней стали восемнадцатью. Восемнадцать — тридцатью. Тридцать — шестьюдесятью. В какой-то момент я перестала считать дни. А потом — начала снова. Двести сорок три. На сегодняшний день — двести сорок три.
Через месяц я нашла диван переставленным.
Пришла из магазина — диван у другой стены. Не у той. У противоположной. Подушки — переложены. Плед — другой, её, клетчатый, с кистями.
Я стояла и смотрела. Как архитектор смотрит на чертёж, в котором кто-то передвинул несущую стену. Нельзя. Вот здесь — нельзя. Здесь — поток света. Здесь — маршрут. Здесь — логика.
Галина Аркадьевна вышла из кухни. Вафельное полотенце на плече.
– Я диван переставила, – сказала она. – Так удобнее. Сквозняк от балкона шёл.
Не было сквозняка. Я живу здесь пять лет. Сквозняка — нет. Но Галина — заведующая детским садом, тридцать лет, сто пятьдесят детей ежедневно, она знает, где сквозняк. Даже если его нет.
Через неделю — рабочий стол. Я работаю из дома. Переводчик-фрилансер. Английский, немецкий. Договоры, инструкции, иногда — литература. Стол стоял у окна. Свет — слева, как положено. Монитор — не бликует. Пять лет.
Галина сдвинула к стене. К глухой стене. Без окна.
– У окна дует, – сказала она. – Простудишься. Я тридцать лет в саду — знаю, где дети болеют. У окна.
– Я не ребёнок, – сказала я.
– Все так говорят, – ответила она. И ушла на кухню.
Я подвинула стол обратно. К окну. Вечером. Когда Галина смотрела сериал.
Утром — стол у стены. Снова.
Я подвинула. Она подвинула. Я подвинула. Она подвинула. Как шахматы. Только фигура — одна. И играют — двое. И доска — моя.
На третий раз я сдалась. Стол остался у стены. Я работала в темноте. В наушниках. В своём доме — в наушниках. Потому что без наушников — телевизор Галины. С семи утра до десяти вечера. Малахов. Потом — «Давай поженимся». Потом — сериал. Потом — новости. Потом — тишина. Моя тишина. Два часа — с десяти до двенадцати. Пока она спит.
Одиннадцать предметов мебели за три месяца. Я считала. Диван. Стол рабочий. Кухонный стол — развернула от стены к центру, «так по-людски». Шкаф — сдвинула влево, «дверца мешает проходить». Тумбочку в прихожей — убрала в кладовку, «загромождает». Полку с книгами — переместила ниже, «высоко, не достать». Зеркало в коридоре — перевесила выше, «а то свет не падает». Вешалку — передвинула. Микроволновку — на другую сторону кухни. Стиральную машину — нет, стиральную не трогала. Но корзину для белья — переставила. И сушилку — убрала на балкон: «В комнате сушить — сырость, дети болеют». Детей в квартире нет. Есть я. И я — не ребёнок.
Девять правил. Ни одно — не моё.
Первое: обувь снимать у порога. Я снимала в коридоре — три шага от двери. Три шага — в обуви. Галина: «У порога. Грязь.» Второе: ужин в семь. Я ем в девять — после работы, когда сдам перевод. Галина накрывает в семь, сидит, ждёт. Я прихожу в девять — еда холодная, Галина обижена: «Я старалась.» Третье: телевизор выключать в десять. Я работаю до двенадцати. Галина выключает — в десять. Звук пропадает. Тишина. Но не моя — её. По её расписанию. По расписанию детского сада, в котором отбой — в десять.
Четвёртое: форточку не открывать ночью. Пятое: стирать по вторникам и пятницам. Шестое: мусор выносить до восьми утра. Седьмое: на кухне — тапочки, не босиком. Восьмое: холодильник не открывать надолго — «электричество». Девятое: Wi-Fi выключать на ночь — «излучение».
Сто пятьдесят детей тридцать лет. Она не может иначе. Она входит в любое пространство — и превращает его в группу. Старшую группу детского сада. С правилами. С расписанием. С тихим часом. С ней — в центре.
Четырнадцать раз я просила Сашу.
– Саш, поговори с мамой. Пожалуйста.
– Я поговорю.
– Когда?
– Скоро.
– Ты сказал «скоро» два месяца назад.
– Ника, она моя мама. Ей шестьдесят четыре. Одна. Ей тяжело.
– У неё квартира в Саратове. Отремонтированная. Трубы — заменены. Кран — не течёт. Обои — поклеены. Соседка Нина подтвердила — всё готово с ноября. С ноября, Саша. Восемь месяцев назад.
– Я поговорю.
Не говорит. Саша — инженер-строитель, работает на объектах, уходит в семь, приходит в восемь. Дома — два часа. За два часа — поесть, душ, упасть. Конфликт — нет времени. Мама — нет сил. Жена — потерпит.
В январе Галина привела кота.
Рыжий. Крупный. Имя — Борис. «Породистый, подруга отдала, не могла больше — аллергия.» У подруги — аллергия. У меня — тоже.
Я чихаю. С первого дня. Глаза — красные, слезятся. Нос — заложен. Антигистаминные — каждый день. Каждый. День. Таблетка утром, таблетка вечером. Двадцать рублей за таблетку, сорок в день, тысяча двести в месяц. Шесть тысяч за пять месяцев. На аллергию от кота, которого я не заводила, в квартире, которая моя.
– Галина Аркадьевна, у меня аллергия на кошек. У меня справка от аллерголога.
– Это не аллергия. Это от сквозняка. От окна. Я же говорила — стол у окна.
– У меня справка.
– Врачи сейчас на всё аллергию ставят. Борис — гипоаллергенный.
Борис — не гипоаллергенный. Борис — рыжий, линяет, шерсть — везде. На подушке. На клавиатуре. В кружке с чаем. На моём рабочем столе — который у стены, в темноте, без окна. Борис спит на моём стуле — рабочем, офисном, который я купила за двенадцать тысяч, ортопедический, для спины. Борис спит — и линяет. Я сижу — и чихаю.
И Борис орёт. В пять утра. Каждый день. Рыжий, крупный, с голосом — как сигнализация. В пять утра — «мяяяяя». Я просыпаюсь. Наушники не помогают. Борис орёт сквозь наушники.
Четырнадцатый раз:
– Саша. Поговори. С мамой. Кот. Аллергия. Мебель. Правила. Восемь месяцев. Я не могу.
– Я поговорю.
Не поговорил.
И тогда Галина переименовала Wi-Fi.
Я села работать утром. Открыла ноутбук. Контракт — перевод техдокументации, дедлайн завтра, шестьдесят страниц. Wi-Fi — не подключается. Сеть «Nika_home» — не найдена. Вместо неё — «Galina_dom».
Я обновила. «Galina_dom.» Пароль — запрашивает. Мой пароль — не подходит.
Я встала. Пошла в комнату — бывшую гостевую, теперь — Галинину. Галина сидела на кровати. Борис — на коленях. Телевизор — Малахов.
– Галина Аркадьевна, какой пароль от Wi-Fi?
Она посмотрела на меня поверх Бориса.
– А я поменяла. Старый ненадёжный был. Мне Максик из поддержки сказал — надо менять каждые три месяца. Новый — «boriSkot2026». С большой буквы «S». Записать?
«BoriSkot2026.» Имя кота. В моём Wi-Fi. В моей квартире. В моём доме. Который я пять лет строила. В котором каждый стул — мой. Каждая полка — моя. Каждый сантиметр — мой. И Wi-Fi — мой. «Nika_home.» Был.
Я стояла в дверях. Борис мурлыкал. Малахов кричал. Галина смотрела на меня — спокойно, тепло, как воспитатель на ребёнка, который не хочет спать в тихий час.
– Записать? – повторила она.
Я развернулась. Пошла в прихожую. Тапочки. Розовые. С помпонами. Стояли у двери — носками к выходу. Восемь месяцев — стояли. Как первый экспонат выставки «Это больше не твой дом».
Я взяла тапочки. Положила в пакет. Пошла в комнату Галины — пока она смотрела мне вслед — нагнулась, достала из-под кровати чемодан. Бордовый, на колёсах, с биркой. Второй — из шкафа. Третий — сумку — из-под тумбочки. Я знала где. Восемь месяцев — я знала.
Вынесла всё в прихожую. Поставила у двери. Рядом с пакетом. Рядом с тапочками.
Вернулась на кухню. Галина уже стояла в коридоре. Борис — на руках.
– Никочка, – начала она.
Я села за кухонный стол. Тот, который она развернула «по-людски». Села напротив. Показала на стул.
– Сядьте, – сказала я.
Она села. Борис — на коленях.
– Галина Аркадьевна. Двести сорок три дня.
– Что?
– Столько вы живёте в моей квартире. Двести сорок три дня. «Недельку» — закончилась двести тридцать шесть дней назад. Ваша квартира в Саратове — отремонтирована. Трубы заменены. Кран не течёт. Обои поклеены. Я звонила вашей соседке Нине Фёдоровне — она подтвердила: всё готово с ноября. С ноября. Восемь месяцев — вы живёте здесь. В моей квартире. В пятидесяти шести квадратных метрах, которые до вашего приезда были — моим домом.
Она открыла рот.
– За восемь месяцев, – продолжила я, – вы переставили одиннадцать предметов мебели. Я считала. Диван, стол рабочий, стол кухонный, шкаф, тумбочку, полку, зеркало, вешалку, микроволновку, корзину, сушилку. Одиннадцать. Вы ввели девять правил — ни одно из которых не было моим. Вы привели кота, от которого я каждый день пью антигистаминные — каждый день, Галина Аркадьевна. Шесть тысяч рублей за пять месяцев — на таблетки от кота, которого я не заводила. Вы переименовали мой Wi-Fi — из «Nika_home» в «Galina_dom». И сменили пароль — на имя кота. В моей квартире. В моём доме.
Борис мяукнул. Тихо.
– Вот чемоданы, – сказала я. – Вот тапочки. Вот Борис. Такси — за мой счёт. До вокзала — двадцать минут. До Саратова — ночь. Квартира ждёт. Она отремонтирована. В ней — ваши правила. Ваш Wi-Fi. Ваше имя на звонке. А здесь — моё. И сетка называется «Nika_home». Как было. Как будет.
Галина Аркадьевна сидела. Борис мурлыкал. Тапочки с помпонами — в пакете, у двери, носками к выходу.
– Саша знает? – спросила она.
– Саша знает, что я просила его поговорить с вами. Четырнадцать раз. Он — не поговорил. Поэтому — говорю я.
– Я его мать.
– Я — его жена. И это — мой дом. Не ваш. Не Борисов. Мой.
Она встала. Медленно. Борис — на руках. Прижала его к себе. Как щит. Рыжий, мурлыкающий щит.
– Вы меня выгоняете, – сказала она. Голос — не обиженный. Командирский. Как на планёрке в детсаду. «Вы не выполнили план по прогулкам.»
– Я возвращаю себе дом, – ответила я.
Саша пришёл в восемь. Увидел чемоданы. Тапочки. Маму в пальто. Бориса в переноске.
Помогал нести — молча. В машине — молча. Довёз до вокзала. Посадил в поезд. Вернулся. Сел на кухне. На стуле, который я вернула к окну. Стол — тоже у окна. Свет — слева.
– Ты выгнала мою маму, – сказал он.
– Я вернула себе дом.
Он молчал. Долго. Руки — на коленях. Руки строителя — большие, тяжёлые, в ссадинах.
– Она плачет каждый вечер, – сказал он. – Звонит мне.
– Мне жаль. Но я восемь месяцев чихала, работала у стены и спала под вопли Бориса в пять утра. Я тоже плакала. Только тебе не звонила. Ты был рядом. И не слышал.
Он ушёл в комнату. Прикрыл дверь. Тихо.
Я зашла в настройки роутера. Имя сети — «Galina_dom». Удалила. Набрала: «Nika_home». Пароль — свой. Старый. Надёжный. Подключилась. Шестьдесят страниц техдокументации. Дедлайн — завтра.
Стол — у окна. Свет — слева. Наушники — сняла. Впервые за восемь месяцев — без наушников. Тишина. Моя тишина. Без Малахова. Без Бориса. Без помпонов у двери.
Прошло шесть недель. Галина звонит Саше каждый день. Мне — ни разу. Саша ездит к ней по субботам. Возвращается — молча. Мы не ругаемся. Мы — рядом. Но между нами — двести сорок три дня. Которые он мог остановить на седьмом. И не остановил. Четырнадцать раз я просила. Четырнадцать раз он сказал «поговорю». Четырнадцать раз — не поговорил. И пятнадцатый — был мой. С чемоданами.
Шерсть Бориса — ещё два месяца находила. На подушке, на клавиатуре, в кружке, между страницами книги. Рыжая. Лезла из каждой щели. Как напоминание. Как последний аргумент Галины Аркадьевны — уехала, но осталась. В каждом волоске.
Тапочки с помпонами исчезли. Я не знаю — забрала или выбросила. У двери — пусто. Носками к выходу — ничего. Мои кроссовки стоят в коридоре. Не у порога — в коридоре. Три шага от двери. Как я привыкла. Как было пять лет. Как будет.
Я выставила чемоданы и тапочки. Матери мужа. Которой шестьдесят четыре. С котом. На ночной поезд до Саратова. Может, жестоко. Может, можно было — мягче. Может, можно было — не чемоданы к двери, а разговор за чаем. «Галина Аркадьевна, давайте обсудим сроки.» Мягко. По-человечески. Без пакета с тапочками.
Но я пробовала мягко. Четырнадцать раз — через Сашу. Мягко. По-человечески. «Поговори». «Скоро». «Потерпи». Четырнадцать раз мягко — и на стене появился «Galina_dom». Пароль — «boriSkot2026». С большой буквы «S».
Когда восемь месяцев живёшь в чужом доме, переставляешь мебель, заводишь кота и переименовываешь Wi-Fi — это уже не «погостить». Это — оккупация. Тихая, вежливая, с вареньем и тапочками. Но — оккупация.
Или нет? Может, ей шестьдесят четыре и одиноко. Может, квартира в Саратове — пустая и тихая, и тишина — хуже сквозняка. Может, Борис — это не кот, а компания. Может, «Galina_dom» — это не захват, а попытка почувствовать себя дома. Хоть где-нибудь.
Но — в моём доме? В моих пятидесяти шести квадратах? На моём стуле, за моим столом, в моём Wi-Fi?
Перегнула? Или когда «недельку» превращается в двести сорок три дня — имеешь право выставить чемоданы?
***
Интересное к прочтению: