Ой, у меня из рук выскользнула! Нина, прости, ради бога!
Я стояла над осколками. Голубая глазурь на белом кафеле. Ручка чашки отлетела к холодильнику — я видела её краем глаза, маленькую, как отломанное крылышко.
Это была чайная пара Алёны Жуковой. Ручная работа. Я купила её на ярмарке в Суздале, в нашу с Романом первую поездку после свадьбы. Три тысячи двести рублей. Голубая глазурь с молочными разводами, на донышке подпись мастера — тонкая, как паутинка.
Тамара Ивановна стояла рядом и прижимала руки к груди. Губы поджаты, глаза круглые — само раскаяние.
– Мыла и выронила. Ну надо же. Такая хрупкая.
Роман заглянул из комнаты.
– Что случилось?
– Мама чашку разбила. Случайно.
– Бывает, мам, не переживай, – он махнул рукой и вернулся к телевизору.
Я присела на корточки. Собрала осколки в ладонь. Один порезал палец — тонкая красная полоска. Я смотрела на неё и молчала.
Это был третий месяц после свадьбы. Первый визит Тамары Ивановны к нам — в нашу с Романом квартиру, которую мы купили в ипотеку. Первый разбитый предмет.
Тогда я правда поверила, что случайно.
К концу первого года их стало четыре. Чайная пара из Суздаля — раз. Блюдце из набора, который я заказывала у мастерицы из Калуги, — два. Маленький молочник с синими цветами — три. Кружка с толстыми стенками, которую мне подарила Света на тридцатилетие, — четыре.
Каждый раз — одно и то же. «Руки скользкие». «Не удержала». «Ой, какая я неловкая». И Роман каждый раз: «Мам, ну ничего. Нин, ну что ты, посуда — дело наживное».
Посуда — дело наживное. Это он так говорил. А я собирала эту посуду шесть лет ещё до свадьбы. Ездила на ярмарки в Суздаль, в Ярославль, в Кострому. Находила мастеров, переписывалась, ждала обжиг по три месяца. Каждый предмет — от трёх до семи тысяч рублей. Каждый — со своей историей.
И я стала наблюдать.
Тамара Ивановна приезжала к нам два раза в месяц. Каждые выходные через одни — стабильно, как по расписанию. Приезжала с утра, уезжала вечером. Готовила свой борщ, хотя я говорила, что сама приготовлю. Переставляла вещи на полках. Критиковала шторы. И обязательно — обязательно — что-нибудь разбивала.
Но только моё.
Её собственная кружка — белая, с красным горошком, которую она привозила с собой, — стояла целёхонькая. За семь лет — ни трещинки. Стаканы из IKEA, которые Роман купил для воды, — целые. Тарелки из обычного набора, который достался от его бабушки, — целые.
А мои авторские — нет.
Я сказала об этом Роману на втором году. Сидели на кухне, вечер, Тамара Ивановна уехала. На столе — осколки пиалы с гранатовой глазурью. Пять тысяч рублей. Мастер из Ростова делал на заказ.
– Ром, она бьёт только мою посуду. Ты заметил?
Он посмотрел на меня поверх кружки. Его кружки. Целой.
– Нин, ну что ты. Мама в возрасте, руки не те. Она же не специально.
– За два года — шесть предметов. И все мои. Ни одной твоей чашки, ни одного стакана из IKEA. Только мои.
– Совпадение. Ты их чаще достаёшь, вот и попадаются.
Совпадение. Я больше не стала спорить. Но начала прятать.
Перед каждым визитом Тамары Ивановны я убирала авторскую посуду в верхний шкаф, за кастрюли. Доставала обычные тарелки, обычные кружки. Сервировала стол так, чтобы ни один мастер не пострадал.
Это помогло. Три месяца — ничего не разбито. Я даже расслабилась.
А потом Тамара Ивановна пришла на день раньше. Без предупреждения. Я была на работе. Роман открыл ей дверь и ушёл в магазин за хлебом. И она осталась одна на кухне.
Когда я вернулась, на полу лежал салатник. Тот самый — с бирюзовой глазурью, широкий, как ладони сложенные вместе. Его сделала Юля из Переславля, я ждала три месяца. Четыре тысячи пятьсот рублей.
Он лежал на полу тремя кусками. А Тамара Ивановна стояла у раковины и мыла руки.
– Полезла за кастрюлей, а он и упал. Зачем ты его так высоко поставила? Сама виновата, неудобно же.
Она полезла в верхний шкаф. За кастрюлями. Куда я его спрятала.
Я стояла в дверях кухни, сумка ещё на плече. И я поняла — она искала. Специально. Нашла мой тайник и достала именно мою вещь. Не кастрюлю. Не крышку от сковородки. Салатник.
Я сняла сумку. Повесила на крючок. Вошла в кухню.
– Тамара Ивановна, вы нарочно это делаете.
Она повернулась. Глаза стали маленькими, губы сжались в полоску.
– Что ты такое говоришь? Я — нарочно? Я пожилой человек, у меня давление, руки не слушаются!
– Вы полезли в верхний шкаф, сдвинули три кастрюли и достали салатник, который стоял в самом углу. Руки вас послушались, чтобы туда залезть. И не послушались, чтобы удержать?
– Роман! – она крикнула в сторону двери. Но Романа ещё не было, он ушёл за хлебом. – Ты слышишь, что твоя жена мне говорит?
Она начала плакать. Не сильно, не навзрыд — так, чтобы слёзы были, но голос оставался твёрдым. Профессиональные слёзы. Я уже видела их раньше.
– Я к вам езжу помогать! Готовлю, убираю! А ты меня обвиняешь! Из-за какой-то тарелки!
Какой-то тарелки. Четыре тысячи пятьсот рублей. Три месяца ожидания. Юлины руки в глине, горячий обжиг, бирюзовая глазурь, которая получается только при определённой температуре.
Роман вернулся через десять минут. Застал мать в слезах, меня — с осколками в руках. Выслушал обе версии.
– Нин, ну ты перегнула. Мама плачет. Из-за салатника.
Восемь предметов к тому моменту. Восемь. На общую сумму около тридцати пяти тысяч рублей.
Я не стала спорить. Ушла в спальню. Легла. Смотрела в потолок, и потолок был белый и пустой, как тарелка, которую ещё не разбили.
Через месяц был мой день рождения. Тридцать три года. Тамара Ивановна приехала с подарком. Большая коробка, перевязанная лентой.
– Ниночка, это тебе. От чистого сердца.
Я открыла. Внутри — сервиз. Двенадцать предметов. Белый с золотой каёмкой. Я перевернула блюдце — штамп: производство Китай. Ценник на дне коробки — Ашан, тысяча двести рублей за весь набор.
Тысяча двести. За двенадцать предметов. Сто рублей за штуку.
– Зато крепкие, – сказала Тамара Ивановна и улыбнулась. – Не то что твои хрупкие. Эти не жалко, если что.
Если что. Если что — это если она их разобьёт. Она заранее подготовила замену. Дешёвую, китайскую, которую не жалко. Чтобы я не возмущалась.
Роман сидел рядом и улыбался. Он правда не понимал. Или не хотел понимать. А может, ему было проще не понимать, потому что тогда не нужно выбирать между матерью и женой.
– Спасибо, – сказала я. Потому что при гостях — а были ещё мои родители и Света — я не собиралась устраивать сцену.
Света перехватила мой взгляд. Она знала про каждую разбитую чашку. Я ей рассказывала.
Вечером, когда все разошлись, Света осталась помочь убрать.
– Нин, – она сказала тихо, складывая тарелки. – Ты же понимаешь, что она это нарочно. Все понимают. Кроме Романа.
– Я понимаю.
– И будешь терпеть?
Я молчала. Мыла бокал и молчала.
– Поставь камеру, – сказала Света. – Маленькую, на холодильник. Она и не заметит. Пусть Роман своими глазами увидит.
Я посмотрела на неё. Потом на полку, где стояла моя коллекция. Осталось семь предметов из первоначальных двадцати одного. Семь. За шесть лет — четырнадцать разбитых вещей. Если посчитать — почти семьдесят тысяч рублей осколками на кафельном полу.
– Это же слежка, – сказала я. – За свекровью. Камера на кухне.
– Это не слежка, – ответила Света. – Это самозащита. У тебя семь чашек осталось.
Через неделю я купила маленькую камеру. Поставила на верхнюю полку, за банку с мукой. Объектив — на зону от мойки до шкафа с посудой.
И стала ждать.
Ждать пришлось недолго. Тамара Ивановна приехала в следующие выходные. Я приготовила ужин. Накрыла стол. И впервые за два года не спрятала свою посуду. Наоборот — достала. Выставила авторские тарелки, пиалы, чашки. Всё, что осталось.
Но чай я подала в сервизе из Ашана. В том самом, который она подарила.
Тамара Ивановна села за стол. Посмотрела на чашку с золотой каёмкой. Перевернула. Увидела штамп.
– А почему в этих? – спросила она. Губы поджались.
– Вы же сами подарили, – я улыбнулась. – Сказали — крепкие. Не жалко, если что.
– Я гостья. Могла бы и нормальную посуду достать.
– Это нормальная. Из Ашана. Тысяча двести за набор.
Роман поднял голову от тарелки.
– Нин, ну чего ты? Достань маме ту, голубую.
– Голубую? – я посмотрела на него. – Голубую твоя мама разбила три года назад. В первый визит. Помнишь? «Руки скользкие».
За столом стало тихо. Тамара Ивановна побагровела.
– Ты мне ещё в лицо тыкать будешь? Из-за каких-то черепков?
– Не из-за черепков. Из-за четырнадцати предметов за семь лет. На семьдесят тысяч рублей. Я посчитала.
– Роман! – она повернулась к сыну. – Ты слышишь, что она говорит? Она мне счёт выставляет! Как в ресторане!
Роман сидел между нами и молчал. Ложка в руке — он так и не донёс её до рта.
– Нин, ну хватит, – сказал он наконец. – Мама — гостья.
Тамара Ивановна встала. Промокнула губы салфеткой. И пошла к шкафу с посудой. Я знала, что она сделает. Знала так ясно, как будто читала сценарий.
Она открыла шкаф. Достала пиалу — ту самую, гранатовую, одну из последних. Повернулась ко мне. И пиала качнулась в её пальцах.
– Осторожно, – сказала я спокойно. – Камера пишет.
Пиала замерла.
Тамара Ивановна стояла с ней в руке и смотрела на меня. Потом на холодильник. Потом снова на меня.
– Какая камера?
– Вон та, – я кивнула на полку за банкой с мукой. – Записывает всё, что происходит на кухне. Уже третью неделю.
Пиала медленно вернулась на полку. Пальцы Тамары Ивановны — крупные, короткие — аккуратно поставили её на место. Ни одного лишнего движения. Руки не дрожали. Не скользили. Не были «неловкими».
– Ты следишь за мной? – голос у неё стал тонким и острым, как осколок. – В собственном доме — камеру на свекровь?
– В собственном доме — да. На человека, который за семь лет разбил четырнадцать моих вещей и каждый раз говорил «случайно».
– Роман!
Роман сидел за столом. Лицо у него было серое. Он смотрел на пиалу, которую мать только что поставила обратно. Аккуратно. Без единого промаха.
– Мам, – сказал он тихо. – Ты же сказала, что у тебя руки не слушаются.
– Это провокация! Она меня спровоцировала! Специально посуду выставила, чтобы я!..
Она замолчала. Потому что поняла, что сказала.
Я встала. Вышла в комнату. Вернулась с листком. Положила на стол.
– Вот список. Четырнадцать предметов. Название, мастер, стоимость, дата, когда разбит. Итого — шестьдесят восемь тысяч четыреста рублей.
Тамара Ивановна смотрела на листок и не брала его в руки.
– Я не прошу денег прямо сейчас. Но я хочу, чтобы вы знали сумму. И я хочу, чтобы в этом доме действовало одно правило: вы не прикасаетесь к моим вещам. Ни к посуде, ни к чему другому. Если хотите чай — вот ваш сервиз, из Ашана, крепкий, не жалко. Если вас это не устраивает — вы можете пить чай у себя дома.
Тишина. Кондиционер гудел. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по стене.
Тамара Ивановна сняла фартук. Сложила его на стул. Молча оделась. Молча вышла.
Дверь закрылась. Не хлопнула — щёлкнула. Тихо, ровно, аккуратно. Как пиала, которую поставили обратно.
Роман сидел за столом. Я стояла у окна и видела, как Тамара Ивановна идёт к остановке. Прямая спина. Быстрый шаг. Ни следа неловкости, ни намёка на «руки не слушаются».
– Покажи видео, – сказал Роман.
Я сняла камеру с полки. Перемотала на момент, когда Тамара Ивановна подошла к шкафу. Вот она открывает дверцу. Оглядывается — нет ли кого рядом. Берёт пиалу. Перехватывает двумя пальцами за край, неудобно, так, чтобы можно было «случайно» выпустить. И тут мой голос: «Камера пишет». И пиала — обратно. Аккуратно. Точно.
Роман смотрел на экран и не моргал. Я видела, как у него двигается кадык — глотает, хотя во рту пусто.
– Семь лет, Ром, – сказала я. – Четырнадцать вещей.
Он не ответил. Встал. Ушёл в спальню.
Я осталась на кухне одна. Вымыла посуду. Расставила по местам — пиалу с гранатовой глазурью, две чашки, блюдце, три тарелки. Семь предметов из двадцати одного. Я касалась каждого, и руки были тёплые, и пальцы не дрожали, и ничего не падало.
Потом я заварила себе чай. В авторской чашке — голубой, с молочными разводами. Не той, первой — та разбита. Другой, которую я купила позже, у той же мастерицы. Алёна Жукова из Суздаля. На донышке — подпись, тонкая, как паутинка.
Чай был горячий и крепкий. Я пила его маленькими глотками и слушала тишину.
Прошло три недели. Тамара Ивановна не приезжает. Роман ездит к ней по субботам, один. Возвращается молчаливый, ужинает, ложится. Мы не ссоримся. Но и не разговариваем об этом.
Лена — сестра Романа — звонила. Сказала, что мать рассказывает всей родне, что я «устроила ловушку». Что поставила скрытую камеру. Что унизила пожилого человека. Что выставила счёт, «как в суде».
А я пью чай из уцелевшей чашки и думаю. Может, не стоило камеру ставить? Может, это и правда — слежка, и нормальные люди так не делают? Может, надо было просто смириться, что это её способ показать, кто в семье главный, и не связываться?
А потом я смотрю на полку. Семь предметов. А было двадцать один.
Перегнула я с камерой и счётом? Или за четырнадцать разбитых чашек можно и не так спросить?
***
Вам будет интересно: