Пять контейнеров каждое воскресенье. Борщ, котлеты, гречка, салат, компот. Подписаны маркером на крышках — «Андрюше на понедельник», «Андрюше на среду», «Андрюше — разогреть 3 мин».
Семь лет. Каждое воскресенье. Триста шестьдесят четыре раза. Моя свекровь привозит еду моему мужу в мой дом, потому что я, по её мнению, не умею его кормить.
А потом она подарила мне мультиварку и сказала: «Может, хоть она тебя спасёт».
Мне тридцать два. Я бухгалтер. Восемь часов рабочий день, полтора часа дорога в одну сторону. Выхожу в семь, возвращаюсь в половине седьмого. Забираю Тёму из сада, переодеваюсь, встаю к плите.
Два часа каждый вечер. Каждый.
Завтрак — каша Тёме, бутерброды Андрею, кофе обоим. Обед Тёме — в контейнер, в сад: суп или второе, компот в бутылочке. Ужин — полноценный: первое, второе, салат. Четырнадцать блюд в неделю. Без выходных. Без отпуска. Без больничных.
Андрей — программист. Десять часов на работе. Приходит в восемь. Ест. Говорит «вкусно». Ложится на диван с телефоном. Тарелку уносит в раковину — через раз. Моет — через три.
Тёме пять. Он любит мамины макароны с сосисками. Просит каждый вторник. Я варю — спиральки, те, которые он называет «пружинки». Режу сосиску осьминожкой — четыре надреза снизу, в кипяток, ножки раскрываются. Он смеётся и ест. Каждый вторник.
Тамара Владимировна. Шестьдесят один год. Мать Андрея. На пенсии три года — с пятьдесят восьми. До пенсии — бухгалтер, как я. Но она вышла замуж в двадцать три, родила в двадцать семь и не работала, пока Андрею не исполнилось двенадцать. Двенадцать лет дома. Двенадцать лет у плиты без восьмичасового рабочего дня, без полутора часов дороги, без контейнера в сад.
Она готовит идеально. Это правда. Её борщ — густой, тёмно-красный, с чесночными пампушками. Котлеты — сочные, с хрустящей корочкой. Пироги — с защипами, ровные, золотистые. Она готовит тридцать пять лет, и каждое блюдо — как с картинки.
Она приезжает каждое воскресенье. Семь лет. Без пропусков. Без предупреждения — просто звонок в дверь. С пакетом. С контейнерами. С маникюром на ухоженных руках и пальцем, который проводит по моему подоконнику, проверяя пыль.
Первый год — я думала, помогает. Второй — терпела. Третий — привыкла. Четвёртый — начала считать.
Двадцать три замечания за семь лет. Это те, которые я запомнила дословно. Дословно — потому что некоторые фразы впечатываются в стены и живут там. Ты моешь посуду и слышишь их. Режешь лук и слышишь. Засыпаешь и слышишь.
«Суп жидковат. Ты воду на глаз льёшь?»
«Соли мало. Андрей привык к солёному — ты что, его не знаешь?»
«Картошка разварилась. Ты что, не следишь? Отвернулась и забыла?»
«Мясо жёсткое. Ты какое берёшь? Я беру на рынке, у Ахмеда. Хочешь — скажу где».
«У Андрюши другой желудок. Он к другому привык».
Другой желудок. Это — главная фраза. Она звучит так, как будто мой муж — инопланетянин, которого можно кормить только едой его матери. Как будто за тридцать четыре года жизни его пищеварительная система настроилась на борщ Тамары Владимировны и всё остальное отторгает.
Андрей при маме молчит. Ест мамину еду — берёт добавку. Ест мою — берёт добавку. Ест обе — берёт добавку обеих. Андрей берёт добавку всегда. У Андрея не «другой желудок». У Андрея — отличный желудок. Просто при маме он не говорит «Юля, вкусно». Ни разу. За семь лет.
Дома — каждый вечер: «Вкусно, Юль». При маме — тишина. Контейнеры ставит в холодильник. Молча. Мои тарелки — рядом с мамиными контейнерами. Холодильник поделён пополам. Половина — моя еда. Половина — её.
После моего выхода из декрета стало хуже. Тёме три, я вышла на работу. Устаю. Готовлю быстрее, проще. Макароны чаще. Сосиски чаще. Пельмени — раз в неделю, покупные, с добавкой зелени и сметаны. Не от лени — от арифметики. Полседьмого дома, Тёму забрать, переодеть, накормить, искупать, уложить. Два часа на всё. Два.
Тамара Владимировна усилила.
«Ты теперь и работаешь, и готовить разучилась».
«Раньше хоть старалась, а сейчас — лишь бы побыстрее».
«Ребёнка макаронами кормишь? Какая мать так делает?»
При Тёме. При моём сыне. Который ест эти макароны и смеётся над сосиской-осьминожкой.
– Тёмочка, бабушка тебе борщик привезла, – говорила она, доставая контейнер. – Не то что эти макароны.
Тёма смотрел на меня. Потом на бабушкин борщ. Потом говорил: «Мам, а пружинки будут?»
Я говорила: «Будут».
Тамара Владимировна поджимала губы.
Контейнеров стало пять. Каждое воскресенье. Уже не «на воскресенье» — на всю неделю. С подписями. С инструкциями на крышках. Как паёк. Как гуманитарная помощь. Как будто мой дом — зона бедствия, а я — стихийное бедствие на кухне.
Я сказала Андрею:
– Скажи маме — я сама готовлю. Мне не нужны контейнеры.
Он потёр шею:
– Она же от души. Не обижай маму.
От души. Душа, которая каждое воскресенье открывает мои кастрюли и находит недостатки. Душа с маникюром, которая проводит пальцем по моему подоконнику.
Воскресенье. Февраль. Половина двенадцатого. Звонок в дверь.
Тамара Владимировна. Пальто. Сапоги. Маникюр. Пакет — большой. Я подумала: снова контейнеры.
Она вошла. Разделась. Прошла на кухню. Провела пальцем по столешнице — привычка. Палец чистый, но она всё равно посмотрела.
Мы сели за стол. Я подала борщ — свой, обычный, воскресный. Котлеты — свои. Салат. Андрей ел. Тёма ел. Тамара Владимировна пробовала — медленно, с выражением человека, который дегустирует и выносит приговор.
После обеда она достала пакет. Не контейнеры. Коробка. Новая. Большая.
Мультиварка. Белая. С дисплеем. С книжкой рецептов внутри. Чек — одиннадцать тысяч четыреста рублей. Инструкция. Гарантийный талон.
Она поставила коробку передо мной. На кухонный стол. Рядом с моей тарелкой, на которой лежала котлета — моя, недоеденная.
– Вот, Юленька, – сказала Тамара Владимировна. – Может, хоть она тебя спасёт. А то я уже устала смотреть, как мой сын недоедает.
Недоедает. Андрей только что съел две тарелки борща и три котлеты. Две тарелки. Три котлеты. Недоедает.
Тёма посмотрел на коробку.
– Мам, а что это?
Тамара Владимировна повернулась к внуку. Улыбнулась. Ласково. По-бабушкински.
– Это чтобы мама наконец научилась готовить, Тёмочка.
При моём сыне. Моему сыну. О его маме.
Андрей сидел напротив. Ложка в руке. Борщ на подбородке — мой борщ. Молчал.
Я убрала волосы в хвост. Одним движением, без зеркала. Привычка. Нет времени на причёску. Нет времени на второе движение.
Я взяла коробку. Открыла. Достала мультиварку. Белую, новую, с запахом пластика. Поставила на столешницу. Включила в розетку. Открыла крышку. Засыпала крупу — пшённую, из банки на полке. Залила воду. Нажала «каша». Дисплей мигнул. Таймер — двадцать минут.
Тамара Владимировна смотрела.
– Спасибо за мультиварку, Тамара Владимировна, – сказала я. – Она сэкономит мне двадцать минут.
Я повернулась к ней.
– Двадцать минут, которые я потрачу на Тёму. Не на то, чтобы доказывать вам, что умею готовить.
Тамара Владимировна выпрямилась. Палец — на столешнице. Привычка.
– Я готовлю два часа каждый вечер. После восьмичасового рабочего дня. После полутора часов дороги. Я забираю Тёму из сада, переодеваю, кормлю, купаю, укладываю. И между этим — стою у плиты. Четырнадцать блюд в неделю. Завтрак, обед Тёме в контейнер, ужин. Каждый день. Семь лет.
Я говорила спокойно. Тёма смотрел на меня. Я говорила для него тоже. Чтобы он знал. Чтобы он помнил.
– Двадцать три замечания за семь лет — я помню каждое. «Суп жидковат». «Соли мало». «Какая мать кормит ребёнка макаронами». Вы приезжаете каждое воскресенье с контейнерами — пять штук, подписанные маркером. Чтобы Андрей «нормально поел». Андрей, который только что съел две тарелки моего борща и три мои котлеты. Этот Андрей — недоедает?
Я посмотрела на Андрея. Он сидел. Ложка в руке. Борщ на подбородке. Мой борщ.
– А ты, – сказала я ему. – За семь лет ты мог хотя бы раз сказать маме, что твоя жена хорошо готовит. Хотя бы раз. Ты ешь мою еду каждый день. Говоришь «вкусно». Берёшь добавку. А при маме — молчишь. Контейнеры ставишь в холодильник. И молчишь. Семь лет.
Андрей положил ложку.
– Юль, ну—
– Вы вырастили Андрея на борщах, – я повернулась к Тамаре Владимировне. – Я выращиваю Тёму на макаронах. И он будет любить их так же — потому что их готовила мама, которая вставала к плите после десятичасового дня. Не бабушка на пенсии с маникюром и свободным вечером.
Тишина. Мультиварка булькала. Таймер — четырнадцать минут.
Тамара Владимировна сидела. Руки на столе. Маникюр — бежевый, аккуратный. Пальцы не двигались. Не проверяли пыль. Не щупали. Лежали.
– Я просто хочу, чтобы Андрюше было хорошо, – сказала она тихо.
– Ему хорошо, – сказала я. – Спросите у него. Он ест мою еду каждый день. И каждый день ему хорошо. Просто он вам об этом не говорит. А вы не спрашиваете.
Мультиварка пикнула. Каша готова. Я открыла крышку. Пшённая, рассыпчатая, с паром. Положила в тарелку. Поставила перед Тёмой.
– Вот, – сказала я. – Каша из мультиварки. Бабушкин подарок. Двадцать минут.
Тёма взял ложку. Попробовал.
– Вкусно, – сказал он. – Мам, а пружинки завтра?
– Завтра, – сказала я.
Тамара Владимировна смотрела, как Тёма ест кашу. Молча. Долго.
Потом встала. Надела пальто. Сапоги. В дверях обернулась. Посмотрела на меня. Не на Андрея — на меня. Впервые за семь лет — на меня.
Ничего не сказала. Вышла.
Прошло шесть недель. Тамара Владимировна не приезжала три воскресенья. Впервые за семь лет. Холодильник стоял без контейнеров. Мои тарелки заняли обе полки. Странное ощущение — холодильник стал просторнее.
Андрей звонил ей каждый день. Она брала трубку. Говорила: «Всё хорошо, сынок». Не «передай Юле». Не «как она там готовит». «Всё хорошо, сынок».
Андрей в ту ночь не спал. Я знала — по дыханию. Утром сказал:
– Я должен был сказать раньше.
Не сказал — что именно. Но контейнеры из холодильника убрал. Те, что остались с прошлых недель. Сам. Помыл. Сложил стопкой. Впервые.
Через три недели Тамара Владимировна приехала. Воскресенье. Звонок в дверь. Я открыла. Она стояла на пороге. Без пакета. Без контейнеров. В руках — одна коробка. Небольшая.
Пирог. Яблочный. Её — идеальный, с защипами, золотистый.
Она поставила его на стол. Сказала:
– Вот. Просто пирог. Без инструкций.
Я нарезала. Раздала. Тёме, Андрею, ей, себе. Вкусный. Он был вкусный. Тридцать пять лет опыта — это тридцать пять лет.
– Вкусный, – сказала я.
Она посмотрела на меня. Долго. Как будто решала — сказать или нет. Потом сказала:
– Борщ в прошлое воскресенье — Андрей сказал, был хороший.
Не «ты хорошо готовишь». Не «прости за мультиварку». «Андрей сказал, был хороший».
Для неё — это максимум. Я знаю. За семь лет — я знаю, где её потолок.
Я кивнула.
Мультиварка стоит на кухне. Белая, с дисплеем. Я варю в ней кашу Тёме. Каждое утро. Двадцать минут. Пшённая, рисовая, овсяная. Он ест и говорит «вкусно». Как папа. Только громче.
Двадцать минут — на сына. Как и обещала.
Тёма вчера спросил:
– Мам, а бабушка больше не привозит коробочки?
– Нет, – сказала я.
– Почему?
– Потому что мама сама готовит.
Он кивнул. Доел пружинки. Побежал играть.
Я перегнула с «маникюром и пенсией»? Или женщина, которая семь лет приходит в твой дом и говорит твоему ребёнку, что мама не умеет готовить, заслуживает услышать, чего стоит каждая твоя тарелка?
***
Это интересно: