Инна пришла на первую нашу встречу с сумкой, которая стоила как моя зарплата за два месяца. Я это не сразу поняла — потом загуглила логотип. Восемьдесят тысяч. Сумка.
Мы сидели в кафе. Кирилл знакомил нас: я — его девушка, она — его старшая сестра. Инна посмотрела на меня, улыбнулась и спросила:
– А кем ты работаешь?
– Администратором в стоматологической клинике.
Пауза. Короткая, но я её почувствовала.
– Ну, – Инна помешала латте, – все с чего-то начинают.
Кирилл не заметил. Он рассказывал что-то про новый проект на работе. А я смотрела, как его сестра крутит ложечку в чашке, и думала: она решила, что я — «пока». Временная. Начальная ступень, с которой её брат скоро шагнёт дальше.
Мне было двадцать четыре. Я работала в клинике полгода. До этого — ресепшен в отеле, до этого — администратором в фитнес-клубе. Нормальная работа. Стабильная. Мне нравилось: график с девяти до шести, вежливые врачи, понятные обязанности. Я не мечтала стать директором. Я мечтала, чтобы мне хватало на жизнь без долгов. И хватало.
Инна работала менеджером в крупной логистической компании. Она произносила название этой компании так, как произносят имя человека, с которым спят, — с придыханием и чувством собственной значимости.
Мне нравится моя работа, — сказала я тогда в кафе.
Инна улыбнулась. Не ответила. Но я увидела, как дрогнул уголок рта. Она уже всё решила.
Семь лет назад. С тех пор — ни одной встречи без подтекста.
Сначала было мягко. Скрины мотивационных постов, которые Инна скидывала Кириллу в мессенджер. «Женщина должна развиваться». «Успех — это выбор». «Десять привычек людей, которые зарабатывают больше ста тысяч». Кирилл показывал мне, смеялся: «Сестра опять коучинг прислала».
Я тоже смеялась. Первый год.
Второй год — перестала.
Потому что скрины стали конкретнее. Фотографии чужих женщин. Бывших одноклассниц Кирилла, коллег Инны, просто незнакомых из интернета. С подписями. «Смотри, Маша открыла свой бизнес». «А Лена уже руководитель отдела». Без имени «Олеся». Но мы оба понимали, что каждое «а вот она» заканчивается невидимым «а твоя — нет».
Каждые две-три недели прилетало что-то новое. Я начала считать. Пятнадцать-двадцать раз в год. За семь лет — больше ста сообщений. Сто раз мне молча сказали: ты недостаточно.
Я работала. Шесть лет в одной клинике. Ни одного больничного. Ни одного опоздания. Зарплата — сорок две тысячи. Немного. Но я платила половину аренды нашей квартиры, покупала продукты, оплачивала коммуналку. Кирилл зарабатывал больше, но мы договорились делить расходы. И я своё тянула. Каждый месяц. Без задержек.
Из своих же денег — три тысячи в месяц — я откладывала на курсы. Тихо. Никому не рассказывала. Записалась на обучение на медсестру. Вечерняя программа, два раза в неделю. Тетрадки прятала в нижний ящик комода. Не потому что стыдно — потому что не хотела объяснять. Не хотела, чтобы кто-то решил, что я оправдываюсь. Что я доказываю. Я просто хотела расти — для себя. Без отчёта.
На семейном ужине, через три года после свадьбы, Инна села напротив меня. Родители Кирилла — Тамара Сергеевна и Павел Иванович — по бокам. Бабушка Нина Васильевна — во главе стола. Воскресенье, пельмени, чай с тортом. Обычный вечер.
Инна достала телефон, показала брату.
– Кирюш, помнишь Серёжу из моего отдела? Он женился. На юристе. Она в международной фирме, представляешь? Двойной доход — они квартиру за два года закрыли.
Кирилл жевал пельмень.
– Рад за Серёжу.
– Нет, ты не понимаешь, – Инна положила телефон на стол. – Двойной доход — это другой уровень жизни. Когда оба зарабатывают нормально.
Тамара Сергеевна опустила глаза. Павел Иванович кашлянул. Бабушка Нина Васильевна намазывала масло на хлеб и делала вид, что не слышит.
Я чувствовала, как краснеет шея. Не лицо — шея. Она у меня всегда выдаёт первой.
– Инна, – сказала я ровно, – мы справляемся. Спасибо за заботу.
– Я не про заботу, – она улыбнулась. – Я про возможности. Ты же понимаешь разницу?
Кирилл положил вилку.
– Инна, хватит.
– Я просто разговариваю, Кирюш. Что такого?
Вечер продолжился. Бабушка рассказала про соседку, которая завела третью кошку. Тамара Сергеевна налила всем чай. Тема рассосалась.
Но я помнила. Каждое слово. «Нормально» — это не про нас. Мы — ненормально. Я — ненормально.
Дома вечером я открыла нижний ящик комода. Достала тетрадь с конспектами по анатомии. Полистала. Потом убрала обратно. Руки были спокойные. Я знала, что делаю. Просто не знала, когда смогу об этом сказать.
А потом — скриншот.
Четверг, обеденный перерыв. Кирилл переслал мне сообщение от Инны. Без комментариев, просто переслал — видимо, хотел, чтобы я увидела сама.
Фотография. Вика Соловьёва. Бывшая одноклассница Кирилла. На фото — деловой костюм, улыбка, табличка «Директор филиала» на двери за спиной. И подпись от Инны:
«А вот она уже директор, не то что твоя»
Не то что твоя. Твоя. Как вещь. Как предмет, который не оправдал ожиданий.
Я сидела в подсобке клиники. На обеденном перерыве. Бутерброд с сыром в одной руке, телефон — в другой. Экран светился. «Не то что твоя».
Семь лет.
Я позвонила Кириллу.
– Ты видел? – спросила я.
– Видел. Поэтому и переслал.
– И что ты ответил ей?
Пауза.
– Ничего пока. Я не знаю, что написать.
– Позвони ей, – сказала я. – И скажи, чтобы она мне это говорила в лицо. Не через тебя. Если у неё есть что сказать про меня — пусть скажет мне. Прямо.
Кирилл позвонил. Я слышала его голос через стенку — он вышел в коридор.
– Инна, это перебор. Если хочешь что-то сказать про Олесю — скажи ей. Но через меня — больше не надо.
Я не слышала, что она ответила. Но Кирилл вернулся хмурый.
– Она сказала, что пошутила.
– Семь лет шутит.
Он кивнул. Не спорил.
Вечером я сидела на кухне и листала ленту. Случайно. Или не случайно — алгоритм подкидывает то, что ты ищешь. Пост от женщины по имени Даша, бывшая коллега Инны из той самой логистической компании. Открытый аккаунт, публичный текст.
«Ушла эпоха! Нашу Инну сократили. Держись, подруга, новые двери откроются!»
Инну уволили. Месяц назад. Она никому не сказала — ни брату, ни родителям. Ходила с той же сумкой, с тем же придыханием, с теми же скринами про чужой успех. Только теперь — без собственного.
Я закрыла телефон. Положила на стол. Рядом лежал учебник «Сестринское дело: основы практики». Я открыла его на заложенной странице. Прочитала параграф про внутривенные инъекции. Потом закрыла.
Я не злорадствовала. Правда — не злорадствовала. Но внутри появилось что-то острое. Не радость — ясность. Ощущение, что пазл наконец сложился. Что все эти годы мне указывала на моё место женщина, которая сама на своём не удержалась.
Через неделю Кирилл рассказал мне про Вику Соловьёву. Мы лежали вечером, он листал одноклассников в старом школьном чате.
– Знаешь, – сказал он, – Вика — дочка Соловьёва. Того самого. Ей отец этот филиал купил. Ну, не купил — выкупил долю и посадил её директором. Все в классе знают.
– Инна знает?
– Не думаю. Она с моими одноклассниками не общалась. Увидела фото — и побежала мне писать.
Я повернулась на бок. Смотрела в стену.
Директор, которого назначил папа. Менеджер, которую уволили. И я — администратор, которая шесть лет не пропустила ни дня и тихо учится на медсестру.
Кто из нас троих «не то»?
Семейный обед. Воскресенье. Квартира родителей Кирилла. Тамара Сергеевна напекла блинов. Павел Иванович молчал у телевизора. Бабушка Нина Васильевна сидела в кресле с вязанием. Кирилл нёс тарелки.
Инна пришла последней. Та же сумка. Те же уложенные волосы. Каблуки. Улыбка.
– Привет всем, – она села за стол, достала телефон. Положила экраном вниз.
Мы ели блины. Говорили про погоду, про дачу, про то, что бабушке нужно к зубному. Нормальный обед. Двадцать минут нормальной жизни.
А потом Инна повернулась ко мне.
– Олеся, – сказала она. Тон мягкий, почти тёплый. – Я давно хочу спросить. Ты не обижайся, ладно?
Я положила вилку.
– Спрашивай.
– Ну вот ты… ты не амбициозная. И это нормально, правда. Не все должны быть лидерами. Но просто… Кирилл заслуживает…
Она не договорила. Повисла пауза. Но все услышали то, что она не сказала. Кирилл заслуживает лучшего.
Тамара Сергеевна замерла с блинницей в руках. Павел Иванович отвернулся от телевизора. Бабушка Нина Васильевна подняла глаза от вязания.
Кирилл открыл рот. Но я подняла руку. Спокойно. Ладонью вперёд — подожди.
– Кирилл заслуживает — чего? – спросила я. – Договори.
Инна моргнула.
– Я не имела в виду ничего плохого.
– Ты имела в виду, что я недостаточна. Ты это имеешь в виду семь лет, Инна. Каждые две-три недели — скрин, фото, история про кого-то, кто лучше. Сто с лишним сообщений за семь лет. Я считала.
Инна выпрямилась. Сумка стояла у ножки стула — я видела логотип. Восемьдесят тысяч.
– Олеся, я просто хочу для брата лучшего, – сказала она.
– Лучшего, – повторила я. – Как Вика Соловьёва? Директор филиала? Ты же мне её в пример ставила. Через Кирилла — «не то что твоя».
Тишина. Инна покраснела. Видимо, не думала, что Кирилл покажет.
– Так вот, – продолжила я. – Вика Соловьёва стала директором, потому что её отец выкупил долю в этом банке. Её посадили в кресло. Весь их класс это знает. Кирилл знает. Ты — не знала, потому что не проверила. Но отправить скриншот с подписью «не то что твоя» — на это времени хватило.
Инна открыла рот. Закрыла.
– Это неправда, – сказала она тихо.
– Правда, – сказал Кирилл. Впервые за семь лет он сказал это вслух при сестре. – Её отец — Соловьёв Геннадий Борисович. Совладелец. Все знают.
Инна побледнела. Сумка у ножки стула вдруг показалась мне меньше.
– И ещё одно, – сказала я. Голос не дрожал. Я не кричала. Я говорила тем же тоном, каким записываю пациентов на приём — спокойно, чётко, по пунктам. – Ты семь лет меряешь мою ценность зарплатой. Моей должностью. Моей строчкой в резюме. А сама — уволена месяц назад.
Тишина стала другой. Плотной.
Тамара Сергеевна поставила блинницу на стол. Медленно.
Инна смотрела на меня. Глаза стали мокрыми.
– Кто тебе сказал?
– Даша. Из твоего отдела. Она написала пост. Открытый. Публичный.
– Это… это моё личное дело.
– Согласна, – кивнула я. – Личное. Как и моя работа — моё личное дело. Как и моя зарплата. Как и моё решение быть администратором, а не директором. Только ты почему-то считала, что моё «личное» — тема для обсуждения. А своё — нет.
Я достала из сумки учебник. Положила на стол. «Сестринское дело: основы практики». Обложка потёртая — я его два года таскала туда-обратно.
– Я учусь на медсестру, – сказала я. – Два года. Вечерняя программа. Три тысячи в месяц из своей зарплаты — той самой, которую ты считаешь маленькой. Через четыре месяца получу допуск к практике. Я расту. Просто не кричу об этом. И не отправляю скрины чужого успеха, чтобы унизить близких.
Инна встала. Стул скрипнул по полу. Она взяла сумку — ту самую, восемьдесят тысяч — и пошла к двери.
– Инна, – сказала Тамара Сергеевна.
Но дверь уже закрылась.
Бабушка Нина Васильевна посмотрела на вязание. Потом на меня. И сказала:
– Блины стынут.
Мы ели. Молча. Тамара Сергеевна дважды посмотрела на дверь. Павел Иванович переключил канал. Кирилл сидел рядом со мной и ел блин за блином. Его рука лежала на моём колене под столом.
Когда мы вышли на лестничную площадку, он остановился. Повернулся ко мне.
– Ты два года учишься и мне не сказала?
– Не хотела, чтобы это выглядело как оправдание.
Он покачал головой. Обнял. Сильно, крепко, так что заколка-краб впилась мне в щёку. Я не поправила.
– Ты не должна ни перед кем оправдываться, – сказал он в волосы.
Прошёл месяц. Инна не приходит на семейные обеды. Тамара Сергеевна позвонила мне один раз.
– Олеся, может, зря ты так при всех? Она и так переживает из-за работы. Ты же знаешь, какая она ранимая.
Ранимая. Семь лет уколов — и она ранимая.
– Тамара Сергеевна, – сказала я, – я не хотела её обидеть. Но она семь лет обижала меня, и никто не позвонил ей спросить, зачем. Ни разу.
Тамара Сергеевна помолчала. Потом сказала:
– Ладно. Я поняла.
Кирилл позвонил сестре. Говорил двадцать минут. Я не слушала — вышла на балкон. Потом он рассказал.
– Я сказал ей: больше ни слова про мою жену. Ни скринов, ни фото, ни намёков. Если хочешь общаться — общайся нормально. Если нет — не общайся.
Инна, по его словам, плакала. Говорила, что хотела как лучше. Что просто переживала за брата.
Переживала. Сто сообщений. «Не то что твоя».
Через две недели я сдала экзамен по сестринскому делу. Получила допуск к практике. Через четыре месяца стану медсестрой. Зарплата — пятьдесят пять тысяч для начала. Не восемьдесят, не сто. Но моих, заработанных. Без папиного филиала и без чужих контейнеров с успехом.
Сумка Инны, говорят, стоит уже не восемьдесят — новая коллекция дороже. Только покупать её теперь не на что.
Я не злорадствую. Правда. Но я и не молчу больше.
Надо было и дальше терпеть? Или правильно, что я сказала всё при семье?
***
Тут интересные статьи: