– Пересолено, – Кристина отодвинула тарелку.
Я стояла у их плиты и смотрела, как бульон растекается по раковине. Три часа варила. Курицу разделала, морковь натёрла, лапшу руками катала — Тимоша любит именно домашнюю, магазинную не ест. Пять лет я так: через весь город, пятьдесят минут на двух автобусах — сначала семёрка до кольцевой, потом тридцатка до их остановки. Четыре раза в неделю. Потому что невестка не работает, но ей «нужно время на себя». Три года уже «нужно».
Кристина вылила суп и ушла в комнату. Ногти у неё были свежие, бирюзовые, с блёстками. Меняет каждые три недели. А я за маникюр в последний раз платила лет десять назад, когда муж был жив.
Олег сидел за столом и молчал. Мой сын. Тридцать четыре года, а глаза отводит, как мальчишка. Он у меня хороший, добрый, но мягкий. Это я виновата — растила одна после Витиной смерти, жалела, не нагружала. И вырастила человека, который не может жене слово сказать.
– Олег, – я вытерла руки о полотенце. – Передай жене: в следующий раз пусть сама готовит.
Он поднял глаза.
– Мам, ну не начинай.
Не начинай. Его любимое. Я двенадцать лет одна, на пенсии второй год, еду по полтора часа в день через город, чтобы внука накормить и с ним погулять. И мне — «не начинай».
Тимоша выбежал из детской, схватил меня за палец. Три года, глаза Витины — серые, круглые. Засмеялся, потянул к себе. Я подхватила его на руки и понесла одевать. Нам с ним ещё на площадку, потом обед, потом дневной сон. Кристина в это время будет «отдыхать». Что именно она делает — я не знаю. Ногти, наверное.
В субботу вечером Олег позвонил.
– Мам, Кристина просит, чтобы ты в понедельник пораньше приехала. Ей к косметологу к десяти.
– К косметологу.
– Ну да. И ещё — можешь продукты купить по дороге? Молоко кончилось, хлеб, творожки Тимошке.
Я не ответила сразу. Положила телефон на стол, посмотрела на свой холодильник. Там было полпачки гречки, сосиски и кефир. Пенсия — двадцать одна тысяча. Из них восемь я каждый месяц трачу на продукты для их дома. Молоко, хлеб, каши, творожки, фрукты. Потому что Кристина говорит: «Вы же бабушка, это ваша обязанность — следить, чтобы ребёнок ел нормально». Как будто у ребёнка нет матери.
– Мам? Ты слышишь?
– Слышу. Продукты пусть Кристина покупает сама.
Пауза.
– В смысле?
– В прямом. Моя обязанность — любить внука. Кормить его — ваша. Вас двое взрослых людей.
Олег замолчал. Я слышала, как на заднем фоне Кристина что-то спросила. Он прикрыл трубку рукой, но я разобрала: «Мам сказала, что продукты не купит».
И голос Кристины — чёткий, высокий: «Вот как? Ну ладно. Запомним».
Запомним. Как будто я ей экзамен сдаю.
В понедельник я приехала как обычно. Без продуктов. Кристина открыла дверь и ничего не сказала. Просто посмотрела на мои пустые руки, развернулась и ушла собираться к косметологу. Помадой на губах можно было рисовать — яркая, алая, ровно по контуру. Я в свои шестьдесят два даже тушь не каждый день крашу.
Тимоша бежал ко мне по коридору, я подхватила его. Он пах молоком и чем-то печёным. Тёплый, тяжёленький — растёт.
Кристина вышла через двадцать минут. У двери обернулась.
– И вот ещё, Тамара Петровна. Уберите, пожалуйста, на кухне. Там каша к кастрюле пригорела. И пол бы протереть.
– Я не уборщица, Кристина.
– А я вас и не нанимала, – она улыбнулась. – Вы же сами приезжаете. Значит, помогаете. А помогать — так во всём.
Дверь закрылась. Тимоша тянул меня за палец к кубикам. Я пошла за ним, но перед этим всё равно вымыла кастрюлю. Потому что Тимоша ест из этой посуды. Не ради неё — ради него.
Через три недели я сидела с внуком в их спальне. Тимоша уснул у меня на руках, я положила его в кроватку и вышла в коридор. Из кухни доносился голос Кристины — громкий, звонкий. Она разговаривала по телефону. На громкой связи.
– Нет, ну ты представляешь? – говорила она. – Свекровь старая карга. Только и делает что лезет. Суп не так, каша не так. Приезжает четыре раза в неделю — как на работу. Я её не звала, между прочим!
Голос подруги — приглушённый, хихикающий.
– А ещё, – Кристина понизила тон, но громкая связь выдавала каждое слово, – она квартиру свою зажала. Однушку. Могла бы нам отдать — мы бы расширились. А она сидит там одна, как кукушка. Эгоистка.
У меня потемнело перед глазами. Квартира — от Вити. Он копил на неё девять лет. Каждый рубль откладывал. Мы въехали в девяносто восьмом, когда Олегу было шесть. Вита не стало в четырнадцатом — сердце. Эта квартира — единственное, что у меня от него осталось. И она — «зажала».
Я вышла из комнаты. Кристина стояла у окна с телефоном. Увидела меня — и лицо изменилось. Но только на секунду. Потом снова — маска. Лёгкая улыбка, приподнятая бровь.
– Тамара Петровна, Тимоша уснул?
– Уснул, – я остановилась в дверях. – Я не карга, Кристина. Я женщина, которая пятьдесят минут едет к вам на двух автобусах. Четыре раза в неделю. Бесплатно. Квартира моя — от мужа. Не обсуждается. Ни с тобой, ни с подругами.
Она покраснела. Телефон в руке пискнул — подруга что-то спросила. Кристина сбросила вызов.
– Я не это имела в виду, – начала она.
– Я слышала, что ты имела в виду. Слово в слово.
Развернулась и ушла к Тимоше. Села рядом с его кроваткой и просидела так до вечера, пока не пришёл Олег.
Через десять дней Олег позвонил.
– Мам, тут такое дело. У тебя же юбилей скоро. Шестьдесят два. Мы с Кристиной придём, она хочет помириться.
Помириться. Не извиниться — помириться. Как будто мы обе виноваты.
– Хорошо, – сказала я. – Приходите.
Я готовила два дня. Холодец — с вечера пятницы, чтобы застыл. Салат оливье — три кастрюли. Селёдка под шубой. Котлеты домашние — сто двадцать штук, по шесть на человека. Пироги с капустой и с яблоками. Торт — медовик, восемнадцать коржей. Тесто раскатывала на кухонном столе, он маленький, коржи приходилось делать по одному. Крем варила отдельно, на водяной бане, чтобы не свернулся.
Сорок семь тысяч. Я копила два месяца. Откладывала с пенсии, не покупала себе зимние сапоги — старые ещё похожу. Не ходила к врачу — очки подождут. Потому что юбилей. Потому что гости. Потому что хочется, чтобы стол был настоящий, как мы с Витей делали.
Восемнадцать человек. Соседка Настя, подруги с завода, золовка из Тулы, троюродная сестра, Олег с Кристиной и Тимошей, бывшие коллеги. Все пришли вовремя. Все, кроме Олега и Кристины.
Они опоздали на час. Час я стояла у двери, поправляла скатерть, переставляла тарелки. Гости уже сели, уже разлили, уже подняли первый тост — без меня, потому что я ждала сына. Настя говорила: «Тома, садись, начинай». А я не могла. Ждала.
Они вошли в половине седьмого. Олег с Тимошей на руках, Кристина за ним — в платье, на каблуках, ногти свежие, мятного цвета. Тимоша потянулся ко мне, я забрала его, прижала.
Кристина оглядела стол. Восемнадцать тарелок, четыре салатника, блюдо с холодцом, два противня котлет, пироги горкой, а в центре — медовик. Мой медовик.
– Торт могла бы и купить, – сказала она. Не тихо. Так, чтобы слышали. – Бабушкины пироги уже не в моде, Тамара Петровна.
Настя поперхнулась. Золовка из Тулы опустила вилку. Я ничего не ответила. Улыбнулась, посадила Тимошу рядом с собой и начала накладывать ему картошку.
Ужин шёл два часа. Тосты, разговоры, смех. Кристина сидела с телефоном. Олег пил и молчал. Тимоша ел котлеты руками — я вытирала ему пальцы салфеткой и была почти счастлива. Почти, потому что внутри что-то дрожало. Тонкая нитка, натянутая до предела.
В десять вечера гости начали расходиться. Я встала убирать. Тарелки, стаканы, салатники. Кристина сидела на диване, листала телефон. Олег дремал в кресле.
– Кристина, – сказала я, – помоги, пожалуйста, убрать со стола. Много посуды.
Она подняла глаза от экрана.
– Я вам не прислуга, Тамара Петровна.
Я остановилась. Тарелки в руках. Горячие, жирные от котлет.
– Это мой дом, – сказала я. – Мой юбилей. Я готовила два дня. Прошу помочь убрать.
– Вы сами это затеяли, – Кристина пожала плечами. – Никто не просил.
Настя, которая ещё не ушла, стояла у двери с курткой в руках. Смотрела на нас. Золовка из Тулы тоже замерла.
Я поставила тарелки на стол. Ровно. Стопкой.
– Кристина, – сказала я, – за пять лет я ни разу не попросила тебя ни о чём. Ни разу. Я прошу один раз. Помоги.
Она встала. Я думала — подойдёт к столу. Возьмёт тарелку. Хоть одну.
Она подошла ко мне. Близко. Я видела, как блестит помада на её губах — алая, ровная.
И плюнула мне в лицо.
При всех. При Насте. При золовке. При двоих гостях, которые задержались у двери.
Тихо стало так, что я слышала, как на кухне капает кран. Слюна стекала по щеке. Тёплая.
Тимоша смотрел на меня из-за стола. Большие серые глаза. Витины глаза.
Я не закричала. Взяла салфетку со стола — ту, бумажную, с цветочками, которую я покупала в «Фикс Прайсе» по двенадцать рублей за пачку — и вытерла лицо.
Руки не дрожали. Удивительно. Внутри всё горело, но руки были спокойные. Натруженные, с набухшими венами, но спокойные.
Я положила салфетку на стол. Посмотрела на Кристину. Потом на Олега — он проснулся от тишины, сидел в кресле и смотрел на нас, не понимая, что произошло.
– Олег, – сказала я. Голос был ровный, будто я по телефону разговариваю с налоговой. – Твоя жена только что плюнула мне в лицо. При гостях. В моём доме. На моём юбилее.
Он открыл рот.
– Мам, что...
– Пять лет, – сказала я. – Пять лет я езжу к вам через весь город. Четыре раза в неделю. Пятьдесят минут в одну сторону. Нянчу внука бесплатно. Покупаю продукты на свои восемь тысяч — с пенсии. Готовила два дня на этот стол. Сорок семь тысяч. А она мне в лицо.
Кристина стояла и смотрела на меня. Губы дрогнули — на секунду. Может, испугалась. А может, злилась, что я не заплакала.
– С сегодняшнего дня, – я повернулась к Олегу, – ни одной поездки. Ни одной. Хочешь няню — плати. Хочешь продукты — покупай. И к моему внуку я приду, когда её в доме не будет.
– Мам!
– Олег, забирай жену. И не звони мне неделю. Мне нужно решить, есть ли у меня ещё сын.
Олег встал. Лицо белое, руки повисли. Кристина схватила сумку с дивана. Тимоша заплакал — потянулся ко мне. Я поцеловала его в макушку, отдала Олегу. Пахнул молоком. Тёплый.
Дверь закрылась. Настя стояла в коридоре и плакала.
– Тома, – сказала она. – Боже мой.
– Настя, иди домой, – попросила я. – Пожалуйста.
Она ушла. Золовка тоже. Все ушли.
Я стояла посреди квартиры. Стол был заставлен грязной посудой. Медовик, который я пекла два дня — восемнадцать коржей, крем на водяной бане — стоял нетронутый. Никто не попробовал. Забыли, когда всё началось.
Я села на табуретку у стола. Посидела. Потом встала, включила воду и начала мыть посуду. Тарелка за тарелкой. Стакан за стаканом. Руки в горячей воде, пена до локтей. Кран капал, как и час назад. Только теперь в квартире никого не было.
Вымыла всё. Протёрла стол. Убрала скатерть. Отрезала себе кусок медовика, заварила чай и села у окна. На улице было темно, фонарь качался от ветра. Медовик получился хороший — коржи мягкие, крем пропитал. Вита всегда говорил, что у меня лучший медовик в городе. Я ела и думала, что он бы не допустил. Ни разу за двадцать два года нашего брака он не позволил бы кому-то так со мной поступить. Но его нет. И я одна.
Прошёл месяц.
Олег звонил шесть раз. Первые две недели я не брала трубку. На третьей неделе взяла. Он плакал. Говорил, что виноват, что не остановил, что не заметил, как далеко всё зашло. Просил прощения.
Кристина не извинилась ни разу. Ни слова. Ни звонка. Ни сообщения.
Я сказала Олегу: «Привози Тимошу сам. Без неё». Он привозит два раза в неделю. Тимоша бежит ко мне по коридору, я подхватываю его, и мы идём лепить пельмени. Маленькие, кривые, с его пальчиками в муке. Он счастлив. И я — почти.
Кристина злится. Говорят, рассказывает подругам, что я «настроила мужа против неё». Три мои подруги с завода перестали здороваться с ней в магазине. Но золовка из Тулы позвонила на прошлой неделе и сказала: «Тома, ты жёстко. Всё-таки мать его ребёнка. Нельзя так — "есть ли у меня сын". Он же не виноват, что она такая».
Может, и жёстко. Может, и перегнула. А может — после плевка в лицо при восемнадцати гостях — это ещё мягко?
Перегнула я тогда? Или после плевка — других слов не оставалось?
***
Может понравится: