– Борщ жидкий, – сказала Нина Григорьевна, стоя посреди моей кухни с половником в руке.
Она приехала двадцать минут назад. Без звонка, без предупреждения, без «можно я заеду». Просто позвонила в дверь в одиннадцать утра, воскресенье, я в халате, волосы мокрые после душа, Полинка в пижаме смотрит мультик, а кот только что разлил воду из миски по всему коридору.
Я открыла дверь — а там свекровь. С пакетом, в плаще, в туфлях на низком каблуке. «Я ненадолго, Светочка, просто мимо проезжала».
Мимо проезжала. Мы живём в Бирюлёво. Она живёт в Медведково. Между нами — полтора часа на метро с пересадкой. Мимо она проезжать не может физически, но каждое воскресенье — проезжает.
Каждое. Воскресенье. Два года подряд.
Она прошла в прихожую, сняла туфли, поставила их ровно, параллельно друг другу, носками к стене. Достала из пакета тапочки — свои, она их у нас не оставляет, возит с собой. Розовые, с вышитыми цветочками. Надела. И пошла на кухню.
Не в комнату. Не к внучке, которая из зала крикнула «бабааа!». Не на балкон — посидеть, чаю попить, поговорить. На кухню.
Потому что кухня — это место проверки.
Нина Григорьевна открыла крышку кастрюли, понюхала, зачерпнула половником, подняла, наклонила, посмотрела, как борщ стекает обратно. И вынесла приговор.
– Жидкий. Ты картошку когда закладывала?
– Нина Григорьевна, я ещё не доварила, – сказала я.
– Вижу, что не доварила. А свёклу тёрла или резала?
– Тёрла.
– На крупной?
– На крупной.
– Надо на мелкой. Я Серёже всегда на мелкой тёрла. Он привык.
Серёжа — мой муж. Ему тридцать восемь лет. Он ест борщ с любой свёклой и ни разу в жизни не сказал мне, что свёкла не та. Но его мать точно знает, как он привык. Потому что для неё Серёжа — всё ещё мальчик, которому нужно тереть свёклу на мелкой тёрке.
Я стояла в халате, с мокрыми волосами, и смотрела, как шестидесятилетняя женщина инспектирует мою кастрюлю. И молчала.
Молчать я научилась давно. Не сразу — первые полгода я спорила, объясняла, даже обижалась. Потом поняла, что спорить бесполезно. Нина Григорьевна не слышит возражений. Она слышит только подтверждения. «Да, вы правы», «спасибо, учту», «в следующий раз попробую». Это её устраивает. Это — правильный ответ. Всё остальное — «грубость» и «неуважение к старшим».
Мы с Серёжей поженились пять лет назад. Мне было двадцать семь, ему тридцать три. Полинке сейчас четыре. Воскресные визиты начались, когда Полинке исполнилось два — свекровь решила, что в этом возрасте ребёнку «нужен режим и нормальная еда», а я, по её мнению, не справлялась ни с тем, ни с другим.
Первый раз она приехала просто так. Привезла банку варенья и кастрюлю щей. Я обрадовалась — варенье я люблю, щи были вкусные, а Нина Григорьевна сидела с Полинкой, пока я принимала душ. Нормальный визит. Тёплый.
Второй раз — через неделю. Опять без звонка. Опять с банкой. Только в этот раз она открыла холодильник.
Я помню этот момент. Я вышла из ванной, а свекровь стояла перед открытым холодильником и перебирала полки. Молоко понюхала. Сыр потрогала. Контейнер с супом открыла, заглянула, закрыла, покачала головой.
– Света, у тебя сыр подсох, – сказала она. – И суп этот — ты его когда варила?
– Вчера.
– А почему он такого цвета?
С тех пор — каждое воскресенье. Сто четыре раза в год. За два года — двести восемь визитов. Двести восемь раз она звонила в мою дверь, проходила на мою кухню и проверяла, что я приготовила. Что лежит в холодильнике. Что стоит на плите. Что в духовке. Что в морозилке. Что в хлебнице.
Хлебницу она тоже проверяла. Один раз нашла плесень на корке хлеба, который я не успела выбросить. Говорила об этом три воскресенья подряд. «Света, ты помнишь тот хлеб с плесенью? Ребёнок мог съесть».
Полинке было два с половиной. Она не ела хлеб. Она ела только макароны и бананы. Но свекровь уже внесла этот хлеб в свой личный реестр моих материнских провалов.
Реестр она вела в голове. Но иногда озвучивала — вслух, при Серёже, при родственниках, при соседке тёте Люде, которая однажды зашла за солью и попала на свекровин монолог.
– Света жарит на подсолнечном, – говорила Нина Григорьевна, обращаясь к тёте Люде, как к присяжному заседателю. – Я ей сколько раз говорила — на оливковом надо. А она не слушает.
Тётя Люда кивала. Тётя Люда тоже жарила на подсолнечном, но спорить с Ниной Григорьевной не решалась.
А Серёжа — Серёжа в эти моменты всегда был где-то рядом и нигде одновременно. В комнате — играл с Полинкой. На балконе — курил. В ванной — мыл руки подозрительно долго. Он физически присутствовал в квартире, но эмоционально уходил в эвакуацию, как только мать переступала порог.
Я заговорила с ним об этом, когда визитам исполнился год. Сто четвёртое воскресенье. Свекровь уехала, я мыла посуду. Руки были красные — я тёрла сковородку с такой силой, будто хотела протереть дно насквозь.
– Серёж, – сказала я. – Твоя мама каждое воскресенье приезжает и проверяет мой холодильник.
– Ну, она беспокоится, – сказал он.
– О чём?
– О Полинке. О питании.
– Полинка ест нормально. Педиатр сказал — всё в порядке. Рост, вес, анализы.
– Я знаю, – сказал он. – Но маме спокойнее, когда она видит сама.
– А мне? Мне когда будет спокойнее?
Он промолчал. Взял полотенце, повесил на крючок. Ушёл в комнату.
Полотенце я потом перевесила — он повесил его криво, а у меня от кривого полотенца дёргался глаз. Не потому что я аккуратистка, а потому что после визитов свекрови я замечала каждую мелочь. Каждую каплю на плите, каждую крошку на столе. Потому что я знала — через неделю придёт проверка.
Я стала готовиться к воскресеньям. Это произошло незаметно. Сначала я просто убирала кухню в субботу вечером. Потом стала готовить специально к визиту — варила суп, чтобы он стоял на плите, когда свекровь придёт. Пекла что-нибудь, чтобы в духовке пахло. Перебирала холодильник — выбрасывала всё, к чему можно придраться. Подсохший сыр. Вчерашний кефир. Помидор с вмятиной.
Я готовилась к приезду свекрови, как к экзамену. Каждую субботу. Полтора года.
Однажды — это было в марте — я поймала себя на том, что стою перед холодильником в час ночи и перекладываю контейнеры. Чтобы суп стоял на верхней полке, а не на нижней. Потому что Нина Григорьевна в прошлый раз сказала: «Суп на нижней полке — он там плохо охлаждается. Ты что, этого не знаешь?»
Час ночи. Суббота. Я стою босиком на холодном кафеле и переставляю контейнеры для свекрови.
И тогда я испугалась. Не свекрови. Себя.
Я позвонила маме. Моя мама живёт в Калуге, ей пятьдесят шесть, она работает бухгалтером и разговаривает прямо.
– Мам, – сказала я. – Нина Григорьевна каждое воскресенье приезжает проверять мою кухню. Два года.
– Два года? – переспросила мама.
– Два года.
Пауза.
– А Серёжа что?
– Говорит, что она беспокоится.
– Светка, она не беспокоится. Она тебя дрессирует.
Мама сказала это спокойно, как говорят очевидные вещи. Как «зимой холодно» или «в июле жарко». Дрессирует. И я поняла, что мама права.
Нина Григорьевна не проверяла еду. Она проверяла меня. Мою пригодность. Моё соответствие. Мою готовность принять, что её сын — всё ещё её территория, а я — временный персонал, который можно контролировать.
Она ни разу не позвонила перед визитом. Ни разу. За два года. Двести восемь раз — и ни одного звонка. Это не случайность. Это стратегия. Потому что звонок — это вопрос. А вопрос предполагает, что можно ответить «нет». Нина Григорьевна не задавала вопросов. Она ставила перед фактом.
Дверь. Тапочки. Кухня. Половник.
В апреле я попыталась поговорить с ней. Прямо. Без Серёжи, без Полинки — они были на площадке, а мы вдвоём на кухне.
– Нина Григорьевна, – сказала я. – Может, вы будете звонить перед тем, как приехать?
Она посмотрела на меня. Очки на носу, фартук — мой фартук, она надевала его каждый раз, будто это её кухня, — и выражение лица, которое я за два года выучила наизусть. Выражение «а что я такого сказала».
– Зачем? – спросила она.
– Чтобы мы были готовы.
– К чему готовы? Я же не чужой человек, Света. Я бабушка.
– Я понимаю. Но иногда мы уезжаем, или у нас планы, или я просто не одета.
– Что значит не одета? В одиннадцать утра надо быть одетой.
И разговор закончился. Не потому что я сдалась — потому что стена. Нина Григорьевна не слышала просьб. Она слышала нападение. Любая просьба была нападением. «Звоните перед визитом» она перевела как «вы нам мешаете», а «вы нам мешаете» перевела как «мы вас не любим», а «мы вас не любим» — это уже повод плакать и звонить Серёже: «Твоя жена меня выгоняет».
Серёжа в тот вечер не разговаривал со мной три часа. Потом сказал: «Зачем ты маму обидела?»
– Я попросила её звонить, – сказала я.
– Она расплакалась.
– Серёжа, она проверяет мой холодильник каждое воскресенье. Два года.
– Она помогает.
– Кому?
Он не ответил. Он никогда не отвечал на этот вопрос.
Потом наступило лето, и визиты стали хуже. Потому что летом Полинка ест фрукты, а фрукты — это новое поле для инспекции. Свекровь проверяла персики на спелость, нюхала клубнику, давила пальцем виноградину — не кислая ли. Один раз выбросила нектарин, который я купила утром. «Мятый. Ребёнку такое нельзя».
Полинка этот нектарин не ела. Полинка ела макароны и бананы. Ей четыре года, у неё свои пищевые приоритеты, и ни один из них не включает нектарины. Но свекровь выбросила его. Из моего холодильника. Мой нектарин.
Я стояла и смотрела, как она несёт его к мусорному ведру. Открывает крышку. Бросает. Закрывает. Вытирает руки о мой фартук.
– Света, покупай в «Вкусвилле», там качество лучше, – сказала она.
Я покупала во «Вкусвилле». Этот нектарин был из «Вкусвилла». Но я промолчала. Как всегда.
В августе произошло нечто, после чего я перестала молчать.
Воскресенье. Одиннадцать пятнадцать. Звонок в дверь. Я была в ванной — красила ногти. Серёжа открыл. Свекровь вошла, тапочки, кухня, всё по расписанию.
Я вышла через десять минут. И увидела.
Нина Григорьевна стояла перед открытой духовкой и ковыряла вилкой мою запеканку. Творожную запеканку, которую я готовила для Полинки. Она подняла вилку, посмотрела на кусок, понюхала, попробовала. Откусила. Пожевала. Положила вилку обратно на противень — прямо на запеканку.
– Сахара много, – сказала она. – И творог зернистый. Полинке не понравится.
Она попробовала еду, которую я готовила для своего ребёнка. Без спроса. Вилкой, которую достала из моей сушилки. И положила использованную вилку обратно на запеканку.
Я посмотрела на Серёжу. Он сидел за столом и смотрел в телефон.
– Серёж, – сказала я. – Ты видел?
Он поднял голову.
– Что?
– Твоя мама попробовала запеканку. Вилкой. И положила вилку обратно.
– Ну… она же попробовала только. Не весь противень.
Нина Григорьевна повернулась ко мне.
– Свет, я же для Полинки стараюсь. Если запеканка невкусная — зачем ребёнка мучить?
Я стараюсь для Полинки. Я стараюсь для вас. Я не со зла.
Одни и те же слова. Каждое воскресенье. Двести с лишним раз.
Я достала противень из духовки. Поставила на стол. Взяла нож, отрезала кусок, который она трогала вилкой, и выбросила в мусорное ведро. При ней.
– Света! – ахнула свекровь. – Ты что делаешь?
– Выбрасываю кусок, в который ткнули чужой вилкой, – сказала я.
– Чужой? Я тебе чужая?
И заплакала. Громко, с всхлипами, с поиском салфетки, с «Серёженька, ты слышишь, что она мне говорит?»
Серёженька слышал. Серёженька встал, обнял маму, дал ей бумажное полотенце и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который пнул котёнка.
Я ушла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду, чтобы не слышать всхлипы из кухни. И записала голосовое маме.
– Мам. Она ткнула вилкой в запеканку. Попробовала. Положила вилку обратно. Серёжа говорит — она старается. Я больше не могу.
Мама перезвонила через минуту.
– Светка, – сказала она. – Перестань просить. Начни делать.
– Что делать?
– Не открывай дверь.
Не открывать дверь. Звучало просто. Казалось невозможным.
Прошла неделя. Суббота. Я не готовилась. Не убирала кухню. Не перекладывала контейнеры. Не выбрасывала подсохший сыр. Легла спать в одиннадцать, не думая о завтрашнем визите.
Воскресенье. Одиннадцать ноль три. Звонок в дверь.
Я сидела на диване с Полинкой. Мы смотрели мультик про свинку Пеппу. Полинка лежала у меня под боком, тёплая, в пижаме с единорогами.
Звонок. Ещё раз. Ещё.
– Мама, дверь, – сказала Полинка.
– Я знаю, зайка. Мы не ждём гостей.
– А если это баба Нина?
– Баба Нина не предупредила, что приедет. Значит, мы не открываем.
Серёжа вышел из спальни. В трусах, заспанный, с отпечатком подушки на щеке.
– Это мама, – сказал он.
– Я знаю.
– Открой.
– Нет.
Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Звонок звонил.
– Света, открой дверь.
– Серёж, она не звонила. Не предупредила. Я в пижаме, Полинка в пижаме, на кухне бардак. Я не готова к визиту.
– Это не визит, это мама!
– Твоя мама может позвонить перед приездом. Я просила её об этом. Она отказалась. Значит, я не открываю.
Звонок замолчал. Потом — стук в дверь. Потом — голос. Глухой, из-за железной двери.
– Серёженька? Света? Вы дома?
Серёжа рванулся к двери. Я не остановила его. Это был его выбор.
Он открыл. Нина Григорьевна вошла. Тапочки, пакет, кухня. Только в этот раз я не вышла из комнаты. Осталась с Полинкой на диване.
Через пять минут свекровь появилась в дверном проёме.
– Света, у тебя на плите каша пригорела, – сказала она.
– Я знаю, – сказала я, не отрываясь от мультика. – Это вчерашняя. Я ещё не помыла кастрюлю.
– Как это — не помыла? Утро, кастрюля грязная, ребёнок без завтрака.
– Полинка позавтракала бананом и йогуртом. Всё нормально.
– Банан и йогурт — это не завтрак!
– Это завтрак четырёхлетнего ребёнка, который ест то, что хочет. Педиатр не возражает.
Нина Григорьевна стояла в дверях. Фартук — мой — уже на ней. В одной руке — губка, в другой — средство для мытья посуды. Она пришла мыть мою грязную кастрюлю. Без спроса.
– Положите губку, пожалуйста, – сказала я.
– Что?
– Положите губку, Нина Григорьевна. Я сама помою. Позже.
– Свет, ну что ты как маленькая. Я помогу, и всё.
– Мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы вы звонили перед приездом.
– Опять ты за своё!
– Да. Опять. И буду говорить это каждое воскресенье, пока вы не начнёте звонить.
Она заплакала. Конечно. Губка упала на пол, средство для посуды осталось в руке, слёзы потекли. Серёжа появился, как по расписанию, — бумажное полотенце, объятие, взгляд на меня.
– Доволена? – прошипел он.
– Серёжа, – сказала я. – Твоя мать приезжает без звонка каждое воскресенье. Два года. Проверяет мой холодильник, мою плиту, мою еду. Тыкает вилкой в запеканку. Выбрасывает мои продукты. Я попросила её звонить — она плачет. Я не открыла дверь — ты открыл. Кто из нас троих ведёт себя ненормально?
Он не ответил. Он увёл маму на кухню. Они сидели там полчаса. Я слышала, как свекровь говорила: «Она меня не любит, Серёженька. Я ей чужая. Я стараюсь, а она дверь не открывает».
Я стараюсь.
Полинка посмотрела на меня.
– Мам, баба Нина плачет?
– Да, зайка.
– Почему?
– Потому что бабушка привыкла приходить без приглашения, а я попросила приглашать.
Полинке четыре. Она подумала секунду.
– Как в гости? Когда надо спросить «можно прийти»?
– Именно, – сказала я. – Именно так.
Четырёхлетний ребёнок понял то, что шестидесятилетняя женщина отказывалась понимать два года.
Они уехали — Серёжа повёз маму домой. Вернулся через три часа. Молчал весь вечер. Я тоже. Полинка уснула в восемь, мы сидели на кухне — той самой, с грязной кастрюлей, которую я так и не помыла принципиально.
– Мама сказала, что ты её выживаешь, – наконец сказал он.
– Я прошу её звонить перед приездом. Это выживание?
– Для неё — да.
– А для меня — что? Когда она два года каждое воскресенье проверяет мою кухню, как санэпидстанция? Это что?
– Она заботится.
– Серёжа. Посмотри на меня.
Он посмотрел.
– Когда человек приезжает без предупреждения, открывает твой холодильник, нюхает твои продукты, выбрасывает твои фрукты и ковыряет вилкой твою еду — это не забота. Это контроль. И я больше не буду делать вид, что мне нормально.
Он молчал.
– Я не буду открывать дверь, если она не позвонит заранее, – сказала я. – Это моё решение. Ты можешь открыть сам. Но тогда ты сам будешь сидеть с ней на кухне, пока она инспектирует. Я больше не участвую.
Он встал. Ушёл в спальню. Дверь не хлопнул, но закрыл плотно. Через стенку я слышала, как он лёг и выдохнул — длинно, тяжело, как человек, который лёг на гвозди и пытается не шевелиться.
Следующее воскресенье. Одиннадцать ноль семь. Звонок в дверь.
Я сидела с Полинкой на полу, собирали пазл. Двести деталей, замок с принцессой. Полинке не хватало терпения, но она старалась.
Звонок.
Полинка подняла голову.
– Баба Нина?
– Не знаю, – сказала я. – Нас никто не предупредил.
Серёжа вышел из кухни. Посмотрел на дверь. Посмотрел на меня.
– Не открывай, – сказала я. – Если она не звонила — не открывай.
Он стоял. Звонок звонил. Потом стук. Потом голос.
– Серёжа! Света! Я приехала!
Серёжа сжал зубы. Я видела, как двигается желвак на его скуле. Он стоял между дверью и мной, между матерью и женой, между привычкой и правилом.
И не открыл.
Стук продолжался минуту. Потом голос. «Серёжа, ты дома? Серёженька?» Потом тишина. Потом шаги — от двери, к лифту. Лифт уехал.
Серёжа сел на пол рядом со мной. Прямо на ковёр, рядом с пазлом. Полинка протянула ему деталь.
– Пап, это башня, – сказала она.
Он взял. Повертел в пальцах. Поставил на место.
– Она позвонит, – сказал он тихо.
– Кому?
– Мне. Через десять минут.
Она позвонила через семь. Серёжа взял трубку, вышел на балкон. Я слышала обрывки: «Мам… нет… мам, надо предупреждать… нет, Света не виновата… мам…»
Он говорил двадцать минут. Вернулся серый, будто постарел за утро на пять лет.
– Она сказала, что я предатель, – сказал он.
– Мне жаль.
– И что ты меня настроила против неё.
– Серёжа, я попросила звонить перед визитом.
– Я знаю, – сказал он. – Я ей это объяснил. Она заплакала и повесила трубку.
Мы сидели на полу. Полинка собирала пазл. За окном шёл дождь.
Следующее воскресенье. Десять тридцать. Телефон Серёжи зазвонил.
– Серёженька, я хочу приехать, – голос свекрови из динамика, она всегда звонила на громкой. – Можно?
Серёжа посмотрел на меня.
Я кивнула.
– Можно, мам. Приезжай к двенадцати.
– А Света дома?
– Дома.
Пауза.
– Ладно. Приеду.
Она приехала в двенадцать. Позвонила в дверь. Я открыла. Она стояла на пороге — тапочки в пакете, плащ, очки. Но без второго пакета. Без банки. Без кастрюли со щами.
Она вошла. Сняла туфли. Надела тапочки.
И пошла не на кухню.
Пошла в комнату. К Полинке.
– Баба Нина! – Полинка бросилась к ней. – У меня пазл! Замок!
Нина Григорьевна села на ковёр. В юбке, в колготках, в своих розовых тапочках с цветочками. Села прямо на пол рядом с четырёхлетней внучкой.
– Покажи, – сказала она.
Я стояла в дверях. Смотрела. Кухню она в тот день не проверяла.
Прошло три месяца. Она звонит. Каждый раз. Иногда в субботу вечером, иногда в воскресенье утром. «Можно приеду?» Я говорю «да». Или «сегодня не получится, давайте на следующей неделе». Она молчит секунду — я слышу, как ей трудно. Но говорит «хорошо» и не приезжает.
На кухню она ещё заходит. Привычка. Но холодильник больше не открывает. Один раз потянулась к ручке — и отдёрнула руку. Посмотрела на меня. Я посмотрела на неё. Она отвернулась и пошла к Полинке.
Серёжа ездит к ней по средам — сам, после работы. Привозит ей продукты, чинит кран, сидит полчаса. Говорит, что она «привыкает». Я не спрашиваю к чему. Я знаю к чему. К тому, что её сын выбрал семью, а не привычку.
Но иногда — по воскресеньям, около одиннадцати — я ловлю себя на том, что прислушиваюсь. Жду звонка в дверь. Его нет. Есть звонок телефона — вежливый, предварительный, с вопросом «можно».
И мне на секунду становится пусто. Как будто я два года носила рюкзак с камнями, а теперь его сняли, и спина не знает, как стоять без веса.
Но я стою. И кастрюлю мою тогда, когда сама хочу.
А вот скажите — я правильно сделала, что перестала открывать дверь? Или можно было мягче? Она ведь бабушка. Она ведь правда старалась. Просто старалась не так, как нужно мне. А как нужно ей.
***
Интересные статьи тут: