Пустое место за столом
Февраль. Автобус дышит теплом, стёкла потеют. Последний рейс.
И тут она зашла. Пальто тёмное, воротник поднят, будто от мира прячется. А лицо такое, что я сразу поняла: не от холода она дрожит.
Села у самых дверей, хотя свободных мест полно. Руки сжала в кулаки на коленях и уставилась в пол. Глаза красные, но сухие. Бывает так: когда уже всё выплакала, а боль не кончилась.
Подошла я к ней. Не за проезд. Просто бывает, когда на человека смотришь и понимаешь: ему сейчас нужно, чтобы кто-то заметил.
– Всё в порядке? На тебе лица нет, – говорю тихо.
Она подняла голову. Посмотрела на меня так, будто через стекло видит. Вроде тут, а вроде далеко.
– Можно я просто посижу? Мне ехать некуда. То есть есть куда. Но не хочу, – выдохнула она.
Я кивнула. Последний рейс. Пусть сидит.
Минут десять молчали. А потом она вдруг заговорила. Не ко мне. В воздух. Как будто давно носила и не могла выпустить.
– У меня сын, – проронила она. – Был сын. То есть он есть. Живой. Но я уже не знаю, кто он мне теперь.
Слушаю. Не перебиваю. Знаю по опыту: таких людей трогать нельзя. Как нитка на катушке. Дёрнешь не так, и всё запутается.
– Его зовут Денис. Тридцать два года. И ещё дочь, Катя, двадцать восемь. Катюша моя. Вот она год назад замуж выходила. В феврале, как раз сейчас годовщина. С этой свадьбы всё и началось.
Пальцы побелели от того, как сильно сжала замок на сумке. Щелчок. Открыла. Закрыла. Нервное.
– Свадьба была красивая. Полгода готовились. Ресторан, платье на заказ, семьдесят гостей. Катя светилась. Я смотрела на неё и думала: вот ради этого момента все бессонные ночи были. Все переживания. Ради этой улыбки.
Голос потеплел. Ненадолго.
– А потом я заметила. Пустое место за столом. Стул, который никто не занял. Табличка "Денис". И рядом "Марина", жена его. Два пустых бокала. Две нетронутые тарелки.
Она посмотрела на меня. И в глазах не обида. Что-то глубже.
– Он не пришёл. Мой сын не пришёл на свадьбу родной сестры. Ни звонка, ни сообщения. Телефон выключен.
Думаю про себя: ничего себе. Чтобы брат на свадьбу сестры не явился. Такого у меня ещё не было.
– Катя заметила к середине вечера. Подошла, платье подобрала, и прошептала: "Мам, а Дениса нет." Глаза, как у ребёнка, который ждал подарок, а коробка пустая.
У меня у самой внутри сжалось. Я ведь тоже мать. Троих растила. Знаю, как это.
– Я успокоила Катю. "Наверное, пробка, машина сломалась." А сама набираю его номер под столом. Раз, два, пять, десять. Абонент недоступен. Свадьба прошла. Красиво. Катя танцевала, букет бросала, плакала от счастья. А я весь вечер косилась на два пустых стула. И внутри холод, будто форточку забыли закрыть в декабре.
На следующий день позвонила. Телефон включился. Он взял.
– "Мам, я не смог прийти. Прости." Всё. Ни объяснений. "Не смог." Как будто речь о походе в магазин, а не о свадьбе дочери!
Голос дрогнул. Но она удержалась.
– Я спросила: "Что случилось? Ты здоров?" А он помолчал и выдохнул: "Всё нормально. Объясню потом." И повесил трубку. Вот это "потом" растянулось на год.
– Катя узнала. Пришла вечером, села на кухне. Глаза сухие, подбородок вперёд. Я эту позу с детства знаю. Решение принято.
– Мам, я больше не хочу о нём слышать. Он мне не брат, – процедила она.
У меня ноги ватные. Стою с чайником, рука не поднимается.
– Катюш, может, причина...
– Какая причина? Я его просила быть свидетелем. Он обещал! Мы тост репетировали! А вместо него пустой стул. И семьдесят человек спрашивают: "Где брат невесты?" Свёкор заметил. Свекровь. Стыд какой, – отрезала она.
Катя заблокировала Дениса. Удалила из соцсетей. Фотографии детские убрала на антресоли. Будто его и не было.
А я осталась посередине. Дочь с одной стороны, сын с другой. Стена. И я между ними, как дура.
Денис звонил мне. Раз в неделю, потом реже. Я злилась. Потому что он так и не объяснил. Месяц. Три. Полгода. "Потом, мам."
Катя родила. Мальчика. Мишу. И знаете, о чём я первом подумала, когда внука на руки взяла? Что Денис не знает. Что он дядя. И Катя ему не скажет.
Ком в горле. Что тут скажешь.
Был Новый год. Сидим с Катей и Женей, мандарины чистим. Катя листает фото Мишины и вдруг замирает. Старая фотография. Ей три, Денису восемь. Он её на руках, оба смеются. Случайно попалась.
Катя посмотрела на фото. Потом на меня. Потом положила телефон экраном вниз. Губа дрогнула на секунду. И всё.
Первого января набрала Дениса. Трубку взяла Марина.
– Марина, мне нужно с Денисом поговорить. Прямо сейчас, – отрезала я.
– Он не может сейчас, – замялась Марина.
– Год мой сын молчит, дочь с ним не разговаривает, я между ними как на минном поле. Хватит!
Шорох. И его голос. Тихий. Придавленный.
– Мам, с Новым годом.
– Денис. Или ты объясняешь, или я не знаю что. Катя тебя вычеркнула. У тебя племянник родился. Ты даже не знаешь!
Молчание. Долгое.
– Племянник? – переспросил он. И голос дрогнул. Впервые за год в нём было что-то живое.
– Мишенька. Пять месяцев.
– Мам, мне нужно тебе кое-что рассказать. Не по телефону. Можно приеду?
Через неделю приехал. Без Марины. Сел на кухне, куртку не снял. Лицо серое. Похудел, скулы торчат, как у подростка после болезни.
Открыл рюкзак, достал папку. Синяя, пластиковая. Положил передо мной.
– Открой, – попросил тихо.
Бумаги. Выписки. Печати. Медицинские. И одно слово: "нефрэктомия". Дата. День свадьбы Кати.
Руки похолодели.
– Денис, что это?
Он зажмурился. Потом открыл глаза.
– Мам, ты помнишь Олю? Дочку тёти Раи? Двоюродную сестру мою.
Олю. Помню. Тихая девочка, книжки читала.
– Оля болела. Почки. Давно. Тётя Рая знала, я знал. Мы не хотели тебя нагружать, у тебя со свадьбой Кати столько дел было.
Сижу. Внутри туман.
– Ей стало хуже. Резко. Обе почки отказывали. Нужна пересадка. Срочно. Очередь, это месяцы, годы. А у неё не было времени. Проверили родственников. Тётя Рая не подошла, давление. Муж Оли по группе не совпал. Я подошёл. Идеальное совпадение.
Кровь ударила в виски так, что в ушах зазвенело.
– Операцию назначили. Единственная дата, когда свободна операционная, хирург, всё совпало. День свадьбы Кати.
Я не могла пошевелиться. Пол уехал из-под ног.
– Я отдал почку Оле, мам. Лёг на стол в девять утра. Когда Катя надевала платье, мне делали наркоз.
Тишина. Только кран капает. Кап. Кап. Каждая капля, как удар.
– Почему не рассказал? – голос сорвался.
– Потому что это был день Кати. Я не хотел, чтобы свадьба превратилась в "бедный Денис в больнице". Это её единственный день. Думал, потом объясню. Все поймут.
– А почему потом не объяснил? Год!
Подбородок задрожал.
– После операции осложнения. Два месяца в больнице. Марина с ног сбилась. Мне было плохо, мам. Каждый раз хотел рассказать, но чем больше времени, тем сложнее. Как начать? "Привет, я тут почку отдал"? И я ждал, что Катя спросит. Хоть раз. "Почему?"
– Она заблокировала тебя, – выдохнула я.
– Узнал через два месяца. И сломался. Не физически. Внутри. Спас Олю, а потерял Катю. И не знал, как починить.
Я смотрела на бумаги. Выписки, справки, штампы. Аккуратно, по датам. Год он это носил.
– Оля жива, – добавил он тихо. – Почка прижилась. Работает. Тётя Рая плачет каждый раз, когда мне звонит.
И тут я заплакала. Не тихо. По-бабьи, в голос. Злость, что молчал. Стыд, что не спросила. Гордость за сына. Боль за дочь. Всё одновременно, и сердце не знает, куда деться.
Он обнял меня. Молча. А я вцепилась и не могу остановиться.
– Мам, всё хорошо, – прошептал.
– Ничего не хорошо! – рявкнула сквозь слёзы. – Ты молчал! Я молчала! Катя тебя вычеркнула! Год мы все друг друга мучили!
Он гладил меня по голове. А я рыдала и думала: вот мать. Год злилась на сына, а он с одной почкой жил. После операции. После осложнений.
– Денис, Кате нужно рассказать.
– Потому и приехал. Но она меня заблокировала. Мам, поговори с ней. Покажи документы.
Он уехал. Я сидела на кухне до трёх ночи. Перечитывала выписки. Половину слов не понимаю. Но даты понимаю. Подпись хирурга вижу. Штамп больницы. Всё настоящее.
И одна мысль: я ведь тоже его осуждала. Не вслух. Но внутри. "Эгоист. Свои дела поставил выше семьи." А он лежал на операционном столе. Спасал жизнь.
Утром поехала к Кате. Без звонка. Мишка на руках, Катя в халате. Увидела меня и улыбнулась. Потом глянула на лицо и перестала.
– Мам, что случилось?
Положила синюю папку на стол.
– Катюш, сядь. И послушай. Не перебивай.
Нахмурилась.
– Это от Дениса? – голос стал холодным.
– Это правда, – отрезала я.
Рассказала. Всё. Про Олю, про почки, про дату. Она слушала с каменным лицом. Только пальцы побелели на краю стола. Жилка на виске быстрая, как тогда, год назад.
Взяла выписки. Листала. Дату увидела. Рука дёрнулась. Чёрным по белому.
Положила бумаги. Встала. Подошла к окну. Спиной ко мне, плечи мелко трясутся.
– Катюш...
– Мам, дай минуту, – глухо, будто из-под воды.
Повернулась. Лицо мокрое.
– Мне нужен его номер, – проронила тихо.
Достала телефон. Разблокировала. Набрала.
– Катя? – его голос. Удивлённый. Испуганный.
Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Ты дурак, – прошептала. И заплакала. – Зачем молчал? Я тебя ненавидела целый год! А ты...
– Кать, я не хотел портить тебе свадьбу.
– Свадьбу?! Думаешь, мне стулья и бокалы важнее тебя? Ты мой брат! Приезжай. Сейчас. И Мишу увидишь. Ты же его не видел.
Она замолчала. Провела рукой по щекам.
– Приехал через три часа. Катя открыла и повисла на нём. Стояли в прихожей, оба ревут. А муж Катин стоит, ничего не понимает. Потом тоже заплакал, за компанию, – усмехнулась она. Первый раз за весь разговор.
– А Мишка дядю увидел?
– Денис его на руки взял и два часа не отпускал. Мишка за нос его схватил и засмеялся. А Денис зажмурился и отвернулся.
Двери автобуса открылись. Конечная. Холодный воздух обжёг лицо.
– Спасибо, что послушали, – она поднялась. – Нужно было кому-то рассказать. Не родным. Чужому. Так легче.
– А вы? – спрашиваю. – Вы-то как?
Она остановилась.
– Я месяц назад позвонила Денису. Говорю: "Прости меня." Он удивился: "За что, мам?" А я: "За то, что судила, не зная. За то, что додумывала. За год потерянный." Он помолчал и выдохнул: "Мам, ты мать. Тебе положено переживать." А мне от этих слов хуже. Потому что я не просто переживала. Я осуждала.
Она вышла. Пальто тёмное, воротник поднят. Та же фигура. Но походка другая. Легче. Будто камень оставила в автобусе.
Закрыла двери. Поехала в парк. Пустой автобус, фонари жёлтые, снег сыплет мелкий.
А из головы не идёт. Год молчала она. Год молчал он. Дочь год ненавидела. Все думали, что правы. Все ошибались.
Он мог рассказать. Один звонок. "Я в больнице. Операция." Три слова. И не было бы этого года. Но он выбрал молчать. Ради сестры. Чтобы один день в её жизни остался чистым.
Красиво? Может быть. Но год потерянный. Год обид, слёз. Мать считала сына эгоистом, сестра вычеркнула брата.
Вот я и думаю: а вы бы как? Сказали бы? Или промолчали ради чужого праздника?
И ещё: легко ли просить прощения, когда понимаешь, что судил зря? Когда злость была ошибкой, а чужое молчание было жертвой?
Иногда тот, кого осуждаем громче всех, заслуживает больше всех. Только мы узнаём об этом последними.
Рекомендуем почитать