Кондуктор жизни

Она стояла на остановке и улыбалась. Вот так просто. Февральский ветер в лицо, шарф до бровей, а улыбка такая, будто ей только что сказали что-то очень хорошее. Редко кто так улыбается в шесть вечера, после работы, на морозе. Зашла, оплатила проезд. Села у окна. Я бы и не обратила внимания, но она вдруг повернулась ко мне: – Галина Сергеевна, вы меня помните? Смотрю на неё. Лицо знакомое. Пальто тёмно-зелёное, аккуратное. Глаза живые, яркие, как мокрая черешня. – Ох, милая, лица помню, а имена путаю, – говорю честно...

– Вы не поверите, что я вчера увидела, – выдохнула она, ещё не успев сесть. Женщина ввалилась в автобус на предпоследней остановке. Пальто добротное, но видавшее виды. Воротник подшит вручную, нитки кое-где торчат. А глаза горят, будто у кошки, загнавшей мышь в угол. – Вам до конечной? – спрашиваю. – До конечной. Мне торопиться некуда. Я вчера такое узнала про свекровь, что ноги до сих пор ватные. Смотрю на неё. Руки дрожат, сумку прижимает к себе, как щит. Думаю про себя: ну вот, опять семейное...

Февраль. Слякоть на остановке, ветер мокрый, противный. А в голове одно крутится: надо же, какие люди бывают. Вчера ко мне в автобус зашла женщина. Не то чтобы приметная. Пальто серое, шарф намотан до носа. Но руки. Вот руки у неё были красные, потрескавшиеся. Кожа на костяшках стёрта, будто она каждый день что-то тёрла, тёрла, тёрла. Не руки банковского сотрудника. Совсем нет. Села на заднее сиденье, прижала к себе сумку и уставилась в окно. Я ещё подумала: ну вот, ещё одна с бедой. За столько лет на маршруте научилась видеть...

– Шесть лет, Галина Сергеевна. Шесть лет я ему врала за зарплату и "спасибо", — выдохнула она, и пальцы её вцепились в ремень сумки так, что костяшки побелели. Смотрю на неё. Женщина лет сорока пяти, может, чуть старше. Пальто приличное, туфли на каблуке, а лицо такое, будто неделю не спала. Глаза сухие, без слёз, но красные по краям. Как у человека, который наревелся до дна и больше нечем. Она села рядом с дверью. Руки не находят места. То сумку мнёт, то пуговицу на пальто крутит. Я ей билет оторвала, а она даже не посмотрела...

– Вы не представляете, что я вчера пережила, – выдохнула она, прижимая сумку к груди, будто щит. Смотрю на неё. Глаза красные. Не от слёз. От бессонницы, когда слёзы уже закончились, а мысли нет. Знаю этот взгляд. Сама так выглядела, когда с бывшим разводилась. – Присаживайтесь, – говорю. – До конечной ещё полчаса. Она опустилась на сиденье. Пальто дорогое, но мятое, будто спала в нём. И руки дрожат. Не от холода. – Дочь вчера замуж вышла, – проронила она тихо. Думаю про себя: ну, замуж. Радость же вроде...

Знаете, что хуже предательства? Когда тебя предают медленно. По капле. Десять лет по капле. А ты сидишь и ждёшь, потому что веришь. Потому что любишь. Потому что дура. Вот эта женщина, которая зашла ко мне в автобус вчера вечером, она тоже верила. Десять лет верила. А потом узнала. Февраль. Стемнело уже. Остановка у торгового центра. Двери открылись, впустили холод и её. Пальто серое, застёгнуто криво. Одна пуговица в чужую петлю попала. И глаза. Не заплаканные, нет. Хуже. Пустые. Будто выключили свет и забыли включить...

Тихая она была. Вот что первое запомнилось. Обычно кто заходит расстроенный, сразу видно. Глаза красные, руки трясутся, в телефон тычет. А эта зашла спокойно. Оплатила проезд. Села у окна. И молчит. Только пальцы по сумке барабанят. Быстро-быстро, как дождь по жестяному подоконнику. Смотрю на неё и думаю: что-то не так. Вроде ничего особенного. Пальто тёмное, волосы гладко зачёсаны, серёжки маленькие. Но вот руки. Руки её выдавали. Костяшки побелели, будто она сумку не держит, а душит. Народу в автобусе мало было...

– Двенадцать лет я называла её мамой. А она меня "этой" звала, – выдохнула пассажирка и уткнулась лбом в стекло. Голос надломленный. Не плачет, нет. Хуже. Говорит ровно, будто диктант читает. А руки трясутся. Подошла ближе. Думаю про себя: вот опять. Садится человек, молчит, молчит, а потом как прорвёт. – Вам плохо? – Мне двенадцать лет было плохо. А сейчас впервые хорошо, – усмехнулась, но глаза мокрые. Присела рядом, благо рейс вечерний, народу три человека. Она посмотрела на меня, будто проверяла: можно или нет...

Знаете, что хуже всего? Не когда тебя предают. А когда предают двое. И оба сидят за одним столом. Вот я стою, билетик пробиваю, а сама вижу: зашла. Пальто расстёгнуто, шарф сбился, глаза красные. Не от мороза. Февраль, минус двенадцать, а ей хоть бы что. Сумку прижимает к себе, как подушку. Думаю про себя: ну вот, опять. Опять кто-то с бедой. – За проезд передаём! – говорю. Она вздрогнула. Полезла в сумку, руки трясутся. Мелочь рассыпала. – Ничего, не торопись, – говорю. Собрала монетки. Села у окна...

Февраль. Слякоть на остановке. Автобус полупустой. Я уже собиралась объявить конечную, когда она зашла. Пальто расстёгнуто, шарф набок, глаза красные. Не от ветра. От слёз. Села на последнее сиденье. Прямо за мной. Достала телефон, уставилась в экран. Пальцы дрожат. Я на неё посматриваю. Думаю: ну вот, опять кого-то жизнь приложила. – За проезд, милая, – говорю ей тихо. Она вздрогнула. Достала карточку. – Спасибо, – выдохнула. И тут у неё звонок. Она посмотрела на экран и отвернулась к окну. Не ответила...

Она улыбалась. Вот что меня зацепило сразу. Не так, как улыбаются от радости. А как улыбаются, когда уже всё. Когда слёзы кончились и осталась только эта стеклянная улыбка. Как витрина магазина, который давно закрылся. Зашла в автобус, приложила карту. Прошла в конец салона. Пальто хорошее, дорогое когда-то. Сейчас на локтях ткань блестит. Сумка кожаная, а молния сломана. Вот по таким деталям всё и видно. Народу мало. Вечер, среда. Она достала телефон, посмотрела на экран и убрала обратно. Потом ещё раз...