Телефон. Старенький, с треснутым экраном, залепленным пластырем. Женщина держала его обеими руками и смеялась так, что плечи тряслись.
Я на неё сразу посмотрела. Не потому что громкая. Просто от неё шло что-то такое, знаете, как от печки зимой. Тепло. Настоящее.
Опустилась на переднее сиденье, прямо напротив меня. Куртка на ней яркая, канареечного цвета, из тех, что молодые носят. Волосы коротко стрижены, седые, но уложены аккуратно. На запястье браслет с бусинками, детский какой-то. И вот сидит, смотрит в телефон и хохочет.
Не сдержалась я.
— Хорошие новости?
Она подняла голову. Глаза весёлые, живые. Морщинки вокруг них разбежались, как лучики.
— Хорошие, милая. Такие хорошие, что сама не верю.
— Ну, расскажите, — улыбнулась я. — Мне до конца смены ещё четыре рейса, а настроение сегодня так себе.
Она засмеялась. Тихо, по-доброму.
— Ладно. Слушай. Только не смейся. Хотя нет, смейся. Я сама до сих пор смеюсь.
Звать её Зинаида Павловна. Семьдесят два года. Живёт одна, но скучать не приходится. Внучка Оля через дорогу, правнуки забегают. Лёшка и Даша, двойняшки, тринадцать лет.
— Они у меня хорошие, — Зинаида Павловна поправила браслет на руке. — Приходят каждую субботу. Я им оладьи пеку, чай завариваю. Сидим, болтаем. Я им про жизнь, они мне про свои тиктоки.
— И вот, месяц назад, суббота, оладьи, чай. Лёшка листает мой старый альбом. Там фотографии, ещё чёрно-белые. И находит одну.
Зинаида Павловна выпрямилась, будто заново переживала тот момент.
— На ней я. Молодая. Двадцать четыре года. В комбинезоне, шлем в руках, за спиной парашют. Аэродром, ДОСААФ. Красивая была, между прочим.
Она хмыкнула.
— Лёшка смотрит на фото, потом на меня, потом опять на фото. И выдаёт: "Баб Зин, это кто?"
— Я, — отвечаю.
— Ты? С парашютом?
— Ну да. Прыгала. Тридцать два прыжка за три года.
Тишина. Лёшка переглянулся с Дашей. Даша прыснула в кулак.
— Баб Зин, ну ты даёшь. Это ж фотошоп какой-то.
Зинаида Павловна покачала головой.
— Вот что обидно, милая. Не то что не поверили. Дети есть дети. А то, КАК они не поверили. Будто бабушка не может быть кем-то, кроме бабушки. Понимаешь?
Я понимала. У меня ведь тоже бывает. Люди смотрят и видят: кондуктор, тётка за сорок, форменная жилетка. А что у этой тётки за плечами, какие истории, это никому не интересно.
— А Даша ещё добавила, — Зинаида Павловна прищурилась. — "Баб Зин, ты же старенькая. Тебе сейчас слабо, наверное."
Она замолчала. Посмотрела в окно. Потом обернулась ко мне, и в глазах блеснуло что-то такое, отчаянное и весёлое одновременно.
— Слабо, значит. Слабо.
— Я в ту ночь не спала, милая. Лежала, смотрела в потолок и вспоминала. Как первый раз прыгнула, в семьдесят четвёртом, под Волгоградом. Как ноги тряслись у открытого люка. Как инструктор Петрович орал: "Прыгай, Зинка, не тормози!" И как я шагнула. В пустоту. И мир перевернулся, и стал огромным, и было страшно, и было так хорошо, как потом в жизни было, может, раз пять.
Она говорила тихо, почти шёпотом, и я наклонилась ближе.
— Тридцать два прыжка. Потом замуж, дети, стало не до того. Муж, Вася, царствие ему небесное, не одобрял. "Зина, ты мать, какие парашюты." Послушалась. Бросила. Жалела потом.
Помолчала.
— И вот лежу я, семьдесят два года, потолок белый, тикают часы. И Дашкин голосок в голове: "Тебе слабо". И подумала: а что, если не слабо?
— Вы серьёзно? — у меня глаза округлились.
— А что такого? Руки-ноги на месте. Давление скачет. Колено левое ноет. Но голова ясная, и желание такое, знаешь, как в молодости, когда хочется и страшно, и всё равно идёшь.
На следующий день полезла в интернет. Нашла аэроклуб. Новый, частный, под городом. Позвонила.
— Трубку взял мальчик. Ну, для меня мальчик, ему тридцать. Дмитрий. Инструктор. Объясняю: хочу прыгнуть. Тандемный прыжок.
— И что он?
Зинаида Павловна фыркнула.
— Сначала решил, что розыгрыш. Потом уточнил возраст. Потом попросил справку от врача. Потом ещё одну. Когда привезла обе, посмотрел на меня и выдохнул: "Зинаида Павловна, вы точно этого хотите?"
Она засмеялась.
— А я ему: "Сынок, я тридцать два раза прыгала, когда тебя ещё в проекте не было. Не учи бабушку."
Мне стало смешно. Представила картину: бабушка в канареечной куртке объясняет молодому инструктору, что к чему.
— А внучка? Оля знала?
— Не сразу. За два дня до прыжка рассказала. Знаешь, что она устроила? Тихий скандал. Без крика. Пришла, села, руки сложила и молча смотрит. Минуту. Две. Три. Потом: "Бабушка. Тебе семьдесят два. У тебя давление. У тебя колено. Ты хочешь прыгнуть с самолёта. С САМОЛЁТА, бабушка."
— А вы?
— А я ей: "Олечка, мне именно потому и нужно прыгнуть, что мне семьдесят два. Потому что в семьдесят три может быть поздно."
Она произнесла это просто. Без пафоса. Как факт.
К слову, я заметила, что она всё время крутит браслет на руке. Туда-сюда, туда-сюда.
— Оля в итоге смирилась. Приехала на аэродром. Стояла внизу, белая как мел. Лёшку и Дашку привезла. Хочешь видео посмотреть?
— Ещё бы!
Она повернула экран. Маленький самолёт, высоко. Точка отделяется от борта. Летит. Раскрывается купол. Белый с красной полосой. И крик с земли, детский голос: "Баб Зинааааа!"
Второе видео. Вблизи. Зинаида Павловна на земле, в комбинезоне, шлем снимает. Лицо красное, и смеётся так, что инструктор рядом тоже начинает. Подбегают двойняшки, Дашка повисает на ней, Лёшка стоит и моргает, и у него губа дрожит.
И слышно, как Дашка кричит: "Баб Зина, ты крутая! Ты самая крутая бабушка!"
Дышать стало трудно. Отвернулась к окну на секунду.
— Прыгнула, — Зинаида Павловна убрала телефон. — В семьдесят два. Тандемный, конечно. Но всё равно.
— Это невероятно.
— Подожди, — она подняла палец. — Не конец. Олин муж, зять мой Костя, выложил видео в интернет. Просто так. Написал: "Моей бабушке 72, она прыгнула с парашютом, потому что правнуки сказали слабо".
— И?
— За три дня, милая. Миллион просмотров. Миллион! Звонят со всех каналов. Блогер написал. Газета приехала. Вчера позвонили с телевидения. На шоу хотят пригласить. На федеральный канал!
Она произнесла "федеральный канал" таким голосом, каким другие говорят "Нобелевская премия".
— Зинаида Павловна, — покачала я головой. — Вы теперь звезда.
— Да какая звезда, — отмахнулась, но видно было, что довольна. — Бабка старая. Просто прыгнула. А все как с ума сошли. Олька каждый час пишет: "Бабушка, тебе опять звонили". Лёшка в школе важный ходит, всем рассказывает. А Дашка, вот, — она показала браслет, — браслет мне сплела. "Бабушке-парашютистке".
Вот оно что. Браслет от правнучки. Потому и крутит.
— Знаете, что самое главное? — Зинаида Павловна наклонилась ко мне. — Я не для рекордов прыгала. Не для интернета. Прыгнула для себя. Потому что лежала ночью и поняла: если не прыгну, так и умру, не прыгнув. А я так не хочу.
Помолчала. Потом тряхнула головой.
— Мне Оля говорит: "Бабушка, хватит подвигов". А я ей: "Олечка, это не подвиг. Подвиг, это когда каждый день встаёшь в шесть утра и едешь на работу тридцать лет. Вот это подвиг. А прыжок, это минута чистой радости."
Остановка. Зинаида Павловна встала. Поправила куртку. Канареечную.
— Спасибо, что выслушала, милая. Мне ведь не с кем поделиться по-настоящему. Оля волнуется, правнуки маленькие, подруги мои кто умер, кто болеет. А тут ты. Сели, поговорили, и на душе хорошо.
— Это вам спасибо, — проронила я. — Честное слово.
Зинаида Павловна подмигнула. По-девчоночьи, будто ей не семьдесят два, а семнадцать.
И вышла. Канареечная куртка мелькнула в дверном проёме и пропала в темноте.
Приехала домой. Кирюшка за уроками, Настька на кухне ужин разогревает.
— Мам, ты чего такая весёлая? — Настька удивилась.
— Пассажирка одна рассказала историю. Хорошую.
Рассказала Настьке. Та посмотрела, потом на меня:
— Мам, а ты бы прыгнула?
Я посмотрела на неё. На Кирюшку, который подтянулся из комнаты. На кухню свою, тесную, с обоями, которые третий год собираюсь переклеить.
— Может, и прыгнула бы. Не с парашютом. Но с чего-нибудь точно.
Настька хмыкнула:
— С дивана, для начала?
Засмеялась. Где-то в этом городе Зинаида Павловна крутит браслет от правнучки и ждёт звонка с телевидения. Семьдесят два года. А огня в ней больше, чем в иных двадцатилетних.
А вы когда-нибудь доказывали, что возраст это просто цифры?
Если понравилось ставьте лайк и подписывайтесь!!!
Сейчас читают: