Утренний рейс, шесть тридцать. Ещё темно, фонари горят. Народу в салоне трое, не считая меня. Заходит женщина на второй остановке, садится у окна. Лет пятьдесят с небольшим, руки в мелких шрамах от работы, седина у висков как изморозь на стекле. Смотрю на неё и вижу: глаза красные, носом шмыгает. Не плачет, но на грани.
Народу в салоне почти никого, рейс утренний, тихий. Подхожу к ней за проездом.
– Оплачиваем проезд.
Она протягивает карту, приложила. А сама смотрит в окно, будто там ответы на все вопросы.
– Что-то случилось? На тебе лица нет, — говорю.
Она повернулась ко мне. Глаза такие, знаете, как у человека, который долго держался, а потом сдался.
– А что толку рассказывать? Всё равно скажете, что сама виновата, — проронила тихо.
– Ну, это уж как посмотреть, Я тут двенадцать лет езжу, всякого наслушалась. Давай, рассказывай. До твоей остановки ещё минут сорок.— отвечаю Я.
Она вздохнула, помолчала... Потом начала.
– Мне пятьдесят четыре года. Младшей сестре сорок восемь. Шесть лет разницы. И все эти сорок восемь лет я слышу одну фразу.
Замолчала, губы чуть дёрнулись.
– Какую? — спрашиваю.
– "Алле нужнее".
Я кивнула. Слушаю дальше.
– Родители у нас простые были. Мама учительница, папа на заводе. Жили в двушке, кухня шесть метров, где мы все не помещались. Обои в цветочек, выгоревшие, как старая открытка. Но жили, не голодали.
Она сглотнула, собираясь с мыслями.
– Когда Алла родилась, мне шесть было. Помню, мама из роддома приехала, положила этот свёрток на кровать и говорит: "Тома, ты теперь старшая. Должна помогать. Алле нужнее, она маленькая".
Думаю про себя: началось. Знакомая песня.
– И это "нужнее" осталось навсегда. Стало как заклинание. Конфеты из новогоднего подарка? Шоколадные отдай Аллочке. Новое платье к первому сентября? Алле нужнее, ей в первый класс. А мне перешьём из маминого. Я же понимаю.
Она покачала головой.
– К двенадцати годам я уже автоматически отдавала лучший кусок за столом, уступала место у телевизора, делала за Аллу половину уроков.
– Ты соглашалась?
– А куда деваться? Я же старшая. Я же сильная. Я же понимаю.
Она усмехнулась, но глаза остались сухими.
– Мне семнадцать, надо в институт. Мечтала на филолога. Книги читала запоем. А мама руками развела: "денег нет, Тома. Иди работай. Алле через шесть лет поступать, надо копить. Ей нужнее будет".
– И ты пошла работать?
– Пошла. В девятнадцать уже на ткацкой фабрике стояла у станка. Гул такой, в голове звенит весь вечер. А Алла в это время в музыкальную школу ходила. На фортепиано. Мне тоже когда-то хотелось. Но мне не нужнее было.
Слушаю её, а у самой внутри что-то сжимается. Вспомнила своё. У меня ведь тоже с бывшим так было: всё для него, всё ему, а я как-нибудь.
– И вот Алле семнадцать, — продолжила пассажирка. — Девяносто пятый год. Она поступает. Куда бы вы думали? На платное. Экономический факультет. Пять лет. Родители платят.
– Откуда деньги-то? — удивилась я.
– Копили. Всю жизнь копили. "Для Аллочки". Я в девятнадцать случайно нашла конверт в шкафу. Там отметили маминым почерком: "Алле на учёбу". А конверт "Томе на учёбу"? Его никогда не было.
– А тебе на квартиру помогали?
– Нет. Мне двадцать три было, мы с Витей в общежитии ютились. Просила у мамы хоть на первый взнос за кооператив. А она: "Томочка, ну откуда? Всё же Аллочке на учёбу идёт. Ей нужнее. А вы с Витей молодые, сильные. Сами заработаете".
Она замолчала. Я тоже молчу. Что тут скажешь?
– Я тогда впервые сказала маме прямо: "Мам, а мне что? Я не дочь?"
– И что она?
– Заплакала. Сказала, что я эгоистка. Что сестру не люблю. Что всё для семьи, а я не понимаю.
Думаю: господи, классика. Сколько раз такое слышала.
– Алла доучилась?
– Доучилась. Пять лет платного. Закончила с красным дипломом. Устроилась в банк. А я так и осталась на фабрике. Потом на рынке торговала. Потом в магазин продавцом. Тридцать пять лет пахала. Без высшего, без перспектив.
– А муж?
– Витя хороший. Он водитель, всю жизнь за баранкой. Вместе тянули. Двоих детей подняли. Сын уже взрослый, дочка замуж вышла. Всё сами своими руками делали.
Она посмотрела на свои ладони. Те самые, в мелких шрамах.
– А Алла?
– А Алла вышла замуж в двадцать пять. За хорошего. Бизнесмен какой-то средней руки. Машина, квартира, отдых за границей. Живёт как принцесса.
– И тут тоже "нужнее"?
Пассажирка кивнула. Глаза потемнели.
– Две тысячи пятый год. Алле двадцать семь, ей квартиру покупать. Муж у неё зарабатывает, сама в банке работает. Но родители же должны помочь. Это же Алла. Ей нужнее.
– Сколько дали?
– Два миллиона.
Я аж присвистнула тихонько.
– Это ж в пятом году какие деньги были!
– Вот именно. Два миллиона. Наличкой. Папа квартиру бабушкину продал, ту, что от его матери осталась. Однушка на окраине, но всё равно наследство. Мама всю жизнь откладывала с зарплаты. Буквально по сто, по двести рублей. Копеечка к копеечке.
– А почему тебе ничего не досталось от бабушки?
– Потому что бабушка умерла в девяносто восьмом. Папа был единственный наследник. И он решил: продам квартиру, когда Аллочке понадобится. Семь лет держал. Для Аллочки.
– А тебе?
– А мне сказали: "Тома, ты же сильная. Ты справишься. У Аллы детки будут скоро, ей нужнее".
Она помолчала.
– Знаете, что самое обидное? Я тогда уже десять лет как на рынке отработала. После фабрики. Стояла в любую погоду, торговала шмотками. Зимой руки синие от холода, летом от жары голова кружится. Двоих детей растила. Сыну семь было, дочке четыре. И всё это время копила, откладывала. Думала: "вот накоплю, попрошу у родителей добавить, хоть что-то".
– Попросила?
– Попросила. После того как узнала про два миллиона Алле. Пришла к маме. Спокойно так спросила: "Мам, а мне что? Тридцать три года, двое детей, живём в съёмной квартире. Хотя бы половину можете дать? Хотя бы миллион? Мы бы добавили, взяли что-нибудь маленькое".
– И?
– Мама руками всплеснула, глаза эти её водянистые расширились. "Томочка, ну откуда же? Всё Аллочке отдали. Но ты же сильная, ты справишься. Вы с Витей работящие". И добавила, глядя мне прямо в глаза: "Алле нужнее было. У неё карьера, положение. А ты и так проживёшь".
У меня внутри что-то оборвалось тогда. Как струна лопнула.
Пассажирка замолчала. Пальцы сжались в кулаки.
– Я тогда ей сказала: "Мама, я тоже твоя дочь. Мне тоже нужно". А она: "Тома, не начинай. Ты же понимаешь".
– А отец что?
– Папа молчал. Он всегда молчал, будто воздух берёг. Ни слова поперёк маме. Так и прожил.
Думаю про себя: эх, мужики. Вечно молчат, когда надо сказать.
– И что дальше было?
– Дальше мы с Витей сами накопили. Восемь лет копили. Дачу купили, маленькую, в садоводстве. Восемьсот тысяч своих. А Алла в это время по заграницам каталась. Турция, Египет, Таиланд. Фотки в интернет выкладывала.
– Родители помогали ей ещё?
– Подкидывали. То пятьдесят тысяч на ремонт, то сто на машину. Алле же нужнее. А мы с Витей молчали. Стиснув зубы.
Автобус остановился на светофоре. Я посмотрела на пассажирку. Она сидела прямо, плечи напряжены.
– Это ещё не всё? — спрашиваю.
– Это начало, — ответила она глухо.
– Ну давай дальше. Мне интересно.
Она помолчала.
– В две тысячи двадцать первом папа заболел. Серьёзно. Мама звонит: "Тома, помоги. Я не справляюсь".
– А Алла?
– Алла занята. Йога, массаж, ноготочки. Ногти у неё всегда идеальные, алые, как вишня из компота. Когда она руками разводит, мол, "ой, ну никак не могу", эти ногти прямо в глаза бросаются. Пока я с папиными памперсами вожусь.
– К отцу не приезжала?
– Первые полгода приезжала раз в месяц на час. А потом перестала. Два года ни разу. У неё машина, а далеко ехать. А я на электричке каждые выходные. Два часа в одну сторону.
У меня как будто ком в горле встал. Сама к матери так моталась, когда та болела.
– Сколько потратила на лечение?
– Триста пятьдесят тысяч. Официально. Плюс сиделка. Ещё тысяч сто.
– А Алла?
– Пятьдесят тысяч прислала. Один раз за два года. А сама на Турцию летала, "Мальдивы пришлось отменить".
– Ты ей высказала?
– Высказала. Позвонила после очередной поездки на электричке. Приехала домой в одиннадцать ночи, а Алла в интернете фотку выложила: на веранде с бокалом вина, "отдыхаю после тяжёлой недели".
– И что она?
– Обиделась. "Почему ты меня обвиняешь? Я тоже переживаю!" И бросила трубку. А мама потом сказала: "Тома, не ругайся с сестрой. Аллочке сейчас тяжело".
Я чуть со своего места не упала.
– Ей тяжело?!
– Вот и я так же. Стою с пакетом лекарств на двадцать тысяч, а мама мне про Аллочку.
Автобус качнуло на повороте.
– А потом папа умер? — спросила я осторожно.
– В двадцать третьем. Тихо ушёл, во сне. Я не плакала. Два года за ним ухаживала, а слёз не было. Просто пустота.
– Алла на похороны приехала?
– Приехала. В чёрном платье, красивая. Рыдала у гроба, голосила. Все вокруг сочувствовали: бедная Аллочка, как убивается! А я стояла и думала: два года не приезжала. Пятьдесят тысяч за всё время. А теперь рыдает на публику.
Слушаю её и понимаю: сейчас будет главное.
– После похорон что было?
– Раздел наследства. У родителей квартира, двушка, плюс дача. Завещания не было. По закону: половина маме, половина нам с Аллой.
– И что, поровну делили?
Она засмеялась горько.
– Мама собрала нас через месяц. Сели на кухне, той самой, шесть метров. И она говорит: "Девочки, квартиру отпишу Аллочке. А тебе, Тома, дачу можешь забрать".
– Квартиру целиком Алле?
– Квартира миллионов пять стоит. А дача с дырявой крышей тысяч на семьсот. Но маме же объяснила: "Алле нужнее. У неё сын вырастет, ему жить надо".
– А у тебя детей нет?
– Есть. Полинке, дочке, двенадцать лет. Но это же не Аллинина дочь.
Я покачала головой. Ну и дела.
– И ты согласилась?
Пассажирка посмотрела на меня прямо. Глаза как две стальные точки. Холодные, спокойные, решительные.
– Нет. Я сказала: "Нет". Впервые в жизни. Вот так, прямо и чётко.
– Как она отреагировала?
– Она не поняла сначала. Переспросила: "Что нет, то?" Будто слово незнакомое услышала. Как будто я на китайском заговорила.
– А ты?
– А я встала из-за стола. Ноги дрожали, но встала. И говорю: "Мама, я тридцать пять лет работаю без выходных. Тридцать пять лет слышу, что Алле нужнее. Тебе оплатили её образование. Пять лет платного института. Мне сказали идти работать. Ей дали два миллиона на квартиру. Мне ни копейки. Я два года каждые выходные ездила к вам. Два часа в одну сторону, два обратно. Триста пятьдесят тысяч потратила на лечение отца. Алла прислала пятьдесят тысяч за всё время и ни разу не приехала. А теперь ты хочешь ей ещё и квартиру отдать? А мне что? Дачу с дырявой крышей?"
– Что мама?
– Мама заплакала. Привычно так, сразу слёзы полились. Говорит тонким голосом: "Тома, ты считаешь? Ты деньги считаешь? С родной матери? Как тебе не стыдно!"
Пассажирка сжала губы. Лицо побелело от воспоминаний.
– Я ответила: "Да, считаю. Потому что никто за всю жизнь для меня не посчитал. Все только для Аллы считали".
– Алла что сказала?
– О, Алла вскочила с места. Глаза вытаращила, ноздри раздулись. Кричит: "Ты жадина! Ты завистливая жадина! Всю жизнь мне завидовала! Маме и так плохо, отец умер, а ты со своими претензиями лезешь! Как ты можешь?"
– И ты?
– Я молча достала из сумки тетрадку. Школьную, в клетку. Два года вела записи: каждый рубль на лечение отца, каждую поездку. Плюс посчитала, сколько родители потратили на Аллу за всю жизнь.
– Сколько вышло?
– На Аллу: образование четыреста тысяч, квартира два миллиона, помощь за годы ещё тысяч пятьсот. Итого: три с лишним миллиона. А на меня за всю жизнь тысяч триста. Школьная форма, учебники. Больше ничего.
– Ого.
– Вот именно. И всё это там указали. Чёрным по белому.
Автобус остановился на остановке. Зашла пара человек, но сели далеко. Мы продолжили.
– И ты им эту тетрадку показала?
– Положила на стол. Мама побледнела, листает, руки трясутся. Алла вырвала тетрадку, швырнула на пол: "Это бред! Ты всё придумала!"
– А ты?
– Подняла тетрадку, говорю: "Здесь квитанции, чеки, выписки. Можешь проверить". И сказала: "У меня два варианта. Первый: делим квартиру по закону, моя доля мне. Второй: компенсируете мне разницу. Полтора миллиона".
– Полтора миллиона?
– Да. Два миллиона на квартиру Алле, четыреста на образование. Минус триста на меня за всю жизнь. Минус четыреста пятьдесят на лечение отца. Мне должны около двух миллионов. Но я сказала полтора. По-родственному.
– Это же...
– Много? А вся жизнь "сильной" для Аллы? Это бесплатно?
– И что они ответили?
– Мама плакала, причитала: "Ты разрушаешь семью!" Алла прошипела: "Ты мелочная, из-за денег мать до инфаркта доведёшь!" А я говорю: "Алла, у тебя машина за три миллиона, квартира четырёхкомнатная, дача двухэтажная. А полтора миллиона для меня это урвать?"
– И?
– Сказала: "У вас месяц. Либо полтора миллиона, либо суд на раздел имущества". И ушла.
– Тяжело было?
– Первую неделю не спала. Мама звонила каждый день, плакала. А я отвечала одно: "Вы сорок восемь лет были семьёй с Аллой. Теперь будьте и со мной".
– Алла?
– Прислала мужа торговаться. Предлагал сначала двести тысяч, потом пятьсот, потом миллион. Я говорю: полтора или суд.
– И?
– Через три недели согласились. Полтора миллиона наличными.
– Получила?
– До копейки. А почувствовала ничего. Думала, будет радость. А внутри пустота.
Автобус приближался к её остановке.
– А теперь как? С мамой?
– Не разговариваем. Полгода уже. Она считает меня предательницей. Алла всем рассказывает, какая я жадина.
– Тяжело?
– Первый месяц было больно. А потом отпустило. Впервые в жизни за себя постояла.
– Деньги куда дела?
– На Дочку отложила. Полинке двенадцать лет. Через пять лет поступать будет. Вот ей и будет на образование. Чтобы не как я.
У меня в глазах защипало.
– Ещё что-то на себя потратила?
– Нет. Ни копейки. Всё в банк, под процент. Для Полинки. Пусть хоть у неё будет то, чего у меня не было.
– Знаешь что? — говорю. — Я тут двенадцать лет работаю. Чего только не слышала. И такой истории ещё не было.
– Это плохо или хорошо?
– Не знаю. Честно, не знаю. Голова кругом.
Автобус остановился. Её остановка.
– Спасибо, что выслушали, — проронила она, вставая. — Меня никто вот так не слушал. Все сразу судить начинают. "Как ты могла" или "молодец". А вы просто слушали. Без оценок.
– А ты сама как думаешь? — спросила я напоследок. — Правильно сделала?
Она застыла в дверях, одной ногой уже на ступеньке. Обернулась.
– Не знаю. Правда не знаю. Вроде справедливо. Всю жизнь мне говорили: "Алле нужнее". Вроде пора и мне получить своё. А вроде... мать же. Родная. Единственная. И теперь мы не разговариваем. Может, уже и не будем никогда.
Она шагнула вниз, двери за ней закрылись. Автобус тронулся.
Еду дальше по маршруту, а из головы не идёт эта женщина. Тамара.
Пятьдесят четыре года она была «сильной». Пятьдесят четыре года понимала. Терпела. Молчала. Уступала. Отдавала лучшее сестре, потому что "ей нужнее".
А потом перестала.
И что теперь? Деньги получила, а семью потеряла. Мать не звонит, сестра ненавидит. Справедливость восторжествовала? Или нет?
Я вот сама одна троих подняла, без мужа, без помощи. Настька моя, дочка, сейчас в институте учится, подрабатывает. Кирюшка в школу ходит. Андрей, старший, работает, помогает мне. И тоже всю жизнь думала: может, попросить у кого? Может, сказать прямо, что мне тяжело? А потом махнула рукой. Кому говорить-то? Кому жаловаться?
Но эта женщина сказала. Потребовала. Получила своё.
Мелочная? Родителей не судят? Так многие скажут, я знаю. Мама есть мама, какая бы ни была. Нельзя так с родными. Нельзя из-за денег семью рушить.
Но при этом... Сколько можно быть "сильной" для всех? Сколько можно терпеть, когда тебя не замечают? Когда твои нужды всегда на последнем месте?
Вот такие дела бывают. Не чёрное и белое, как в кино. Всё серое, всё сложное, всё запутанное.
А вы как думаете? Перегнула она? Жадина, которая с матери деньги стрясла? Или имела право за всю жизнь хоть что-то получить? Имела право сказать "хватит"?
Я вот еду и не могу решить. Может, вы мне подскажете?